Поверь!..

Имеющий веру – имеет все и ничего потерять не может;а кто ее не имеет – тот ничего не имеет.

Из письма Ивана Тургенева графине Елизавете Ламберт. Ноябрь 1861. Париж

1. Серость дней

Дождь шел третий день подряд – монотонный, безрадостный. Его ритм, как метроном, стучал в висках. Капли устало скользили по стеклу, вычерчивая неровные линии. Иногда они сливались, образуя ручейки, которые с тихой безнадежностью разбивались о подоконник.

Я сидел у окна, подтянув колени к груди, и смотрел, как город растворяется в туманной дымке, превращаясь в размытую акварель.

Серые дома сливались с такими же серыми тротуарами, а лица прохожих – с общим фоном безысходности. Их зонты колыхались, похожие на черных медуз в мутной воде. Даже воздух казался пропитанным промозглой серостью. Он лип к коже, проникал в легкие холодным металлическим привкусом.

«Сижу вот, смотрю тупо в никуда и сам растворяюсь во всей этой серости», – мелькнуло в голове. Провел пальцем по запотевшему стеклу – след тут же затянуло влагой. Провел пальцем по запотевшему стеклу – след тут же затянуло влагой. Кончик пальца остался мокрым, и я машинально вытер его о рукав, оставив темное пятно на флисе.

На кухне настойчиво звенел чайник – этот звук, привычный до зубного скрежета, означал, что мама уже накрыла на стол: суп, второе, компот. Все по расписанию. Кто-то наверху, похоже, методично перелистывал страницы одного и того же сценария, не удосуживаясь внести хоть каплю разнообразия.

– Леш, ты поел? – донесся из кухни материнский голос, сладкий до приторности. В нем звенела фальшивая забота, напоминающая ложку, брошенную в пустую чашку.

Я задержал дыхание. Опять этот вопрос, на который никто не ждет ответа.

– Да, – бросил, не оборачиваясь, – перекусил в универе.

Молчание. Потом – едва уловимый вздох. Я знал: не поверила, но уточнять не станет. Зачем нарушать устоявшийся порядок? Главное – формальность соблюдена, роли сыграны, можно переходить к следующему акту.

Я поднялся, машинально сунул руку в карман и нащупал смятый чек из магазина. Достал, развернул. На обратной стороне снова каракули: глаза, нос, рот. Множество лиц, но ни одного знакомого. Одни смотрели с укором, другие ухмылялись, третьи плакали без слез.

«Кто вы такие?» – мысленно спросил у них.

Ответа не последовало. Только капли продолжали свой бесконечный танец по стеклу, насмехаясь над тщетностью попыток найти смысл.

Зеркало в прихожей поймало мой взгляд, но я отверг его – давно избегал этой встречи. В отражении неизменно проступало что-то чужое: бледное лицо, потухшие глаза, плечи, сгорбленные под грузом невысказанных слов. Даже волосы выглядели чужими – тусклыми, лишенными объема, ни дать ни взять – трава пересохшая. Кто-то другой, более покорный и безвольный, занял мое место, а я превратился в тень, скользящую по этой ненужной жизни.

Тут – резкий рингтон телефона – эсэмэска от однокурсницы Кати:

«Привет, ты придешь на встречу группы?»

Я уставился на сообщение. Пальцы замерли над клавиатурой. Что сказать? Правду? О том, что каждый выход из дома – подвиг, а разговоры с людьми похожи на попытку дышать под водой? На языке ощущался соленый привкус паники. Нет, этого не поймут.

«Не могу, завален учебой», – наконец напечатал.

И это, конечно, тоже ложь. Учеба тут ни при чем. Просто мир снаружи казался слишком громким и ярким. Я пока не готов принять его, а он, по всей видимости, – меня.

Где-то вдалеке прогремел глухой раскат – то ли гром, то ли старый дом вздыхал под натиском непогоды. Дом стонал, как старик, которому больно двигаться.

Я прошелся по комнате, машинально касаясь предметов: потрепанные томики Достоевского с закладками на одних и тех же страницах; рамки с фотографиями, где я смеялся на море десять лет назад, а мама держала в руках пирог с малиной; «уснувшая» бегония на подоконнике, ее листья покрылись пылью, а один уже свернулся в коричневый рулон. Все они хранили память о временах, когда цвета казались ярче, а будущее – не таким расплывчатым.

Теперь все покрылось тонким слоем пыли, приглушающей любые ощущения. Может, в детстве мир еще радовал меня? Тогда дождь звучал музыкой.

Взгляд снова зацепили каракули на чеке. Кто-то бы спросил: «Балуешься?». Но я видел в них нечто большее – безмолвные вопли души, стремящейся вырваться из оков тишины. Или, опять-таки, все это мои невысказанные «я», которые проявляются через бумагу?

На кухне звякнула посуда – мама убирала со стола. Еще один ритуал завершен, и день катится к закату, оставляя за собой лишь мокрые следы на стекле и смятый чек с незнакомыми каракулями. Дождь все шел, стирая границы между мной и этим серым миром.

2. За стеклянной стеной

Парк встретил меня промозглым ветром, который ледяными иглами пронизывал каждую клеточку тела, и тонкая куртка не спасала от холода. Под ногами шуршали опавшие листья – сухие, хрупкие, рассыпающиеся в прах при каждом шаге. Я брел по дорожке, засунув руки в карманы, и наблюдал за жизнью, разворачивающейся вокруг.

Вот молодая пара хохочет, жмется под одним зонтом. Девушка прячет лицо в воротник, ее щеки пылают румянцем, контрастирующим с бледностью от холода; парень пытается накрыть ее своей курткой – бестолковая, но трогательная забота. Мать катит коляску, напевает что-то под нос; мелодия теряется в шорохе листьев, сливаясь с атмосферой этого тусклого дня, с его серой пеленой и приглушенными красками. Подростки оживленно болтают, толкаются плечами; их смех звенит, разбиваясь о мокрые тротуары осколками стекла, оставляя в воздухе едва уловимый звон, похожий на трель разбитых хрустальных бокалов.

Они – часть целого, живут внутри, а я – снаружи. Как за стеклянной стеной, через которую можно видеть, но ни к чему нельзя прикоснуться. Призрак, бесшумно скользящий среди живых.

Присел на скамейку – ту самую, с расколотой доской, которую никто не спешит починить, с зазубренными краями, напоминающими о забытых и брошенных вещах. Рядом упал лист клена – яркий, багряный, еще живой, последний всплеск угасающего пламени. Поднял его, повертел в пальцах, ощущая его хрупкую текстуру, почти невесомую. Ветер вырвал лист из рук и унес прочь – легко, без намека на сожаление; сама природа безжалостно стирала следы мимолетного прикосновения.

«Так и мои мечты, – подумал я. – Улетают, и мне даже не хочется их удерживать, растворяются в воздухе, как дым от костра в ветреный вечер».

Память услужливо подсунула кадры из прошлого. Я с друзьями в кафе – хохочем так, что соседи за столиком рядом косятся с неодобрением, а наш смех, громкий и беззаботный, заполняет все пространство вокруг. Рисую на полях тетради, а сосед по парте тянет шею: «Покажи!» – его глаза горят любопытством, а на губах играет улыбка. Вот бегу под ливнем, потому что хочется, потому что могу, хочу чувствовать капли, бьющие по лицу, сердце, стучащее в такт шагам. Где это все? Куда испарилось, точно утренний туман под первыми лучами солнца?

Закрыл глаза. В ушах гудела одна мысль: «Как вернуться к жизни?» Ветер промчался по аллее, играя с листвой, словно дирижер, управляющий оркестром из шуршащих листьев.

Я достал из кармана чек с нарисованными лицами – простыми каракулями, но в них читалась целая история. Перевернул. На чистой стороне вывел карандашом, выдавливая из себя каждое слово: «Я здесь. Но меня не видят», – и спрятал листок обратно. Так прячут самое сокровенное, самое болезненное.

Где-то вдали раздался звон церковных колоколов – напоминание, что мир жив, его глубокий, мерный звук проникал в самое сердце, пробуждая забытые чувства. Я поднял голову. Небо темнело, наливалось свинцовой тяжестью, словно собиралось обрушить на землю всю свою мрачную мощь. Дождь хлынул неожиданно, застучал по скамейке, по плечам, по волосам; его капли, холодные и резкие, будто маленькие иглы, пронзали кожу.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Кати: «Ты где? Мы ждем».

Посмотрел на дисплей, потом на пустую аллею, на ее унылую, промозглую красоту, на одинокие деревья, склонившиеся под тяжестью дождя. Ответил не сразу – подождал, пока очередная капля скатится по экрану, размывая буквы, превращая их в расплывчатые пятна, как слезы на фотографии.

«Подхожу», – написал я.

И это тоже ложь, горькая и неизбежная, похожая на вкус дождя на губах.