Роман

2-я редакция с изменениями и дополнениями

Часть первая

Было бы намного проще,

если бы люди внешне выглядели так же,

как выглядит их душа.

Иммануил Кант

Глава 1. Красота по умолчанию

Звали ее божественно красиво — Ангелина, но Бог поскупился одарить бедняжку привлекательной внешностью.

— Точно наспех слепили, — втихомолку подтрунивали над невзрачной девочкой воспитательницы в приюте.

— Главное, чтоб не наживую, — вторила другая, поджимая губы.

— Тише ты, услышит ведь…

Их шепотки вились за спиной невидимыми нитями, опутывая ребенка стыдом, который с каждым годом становился плотнее и удушливее. Пока не обернулся второй кожей, которую невозможно снять, не содрав до мяса.

С раннего возраста малышка стеснялась своей непривлекательности, чувствовала себя затерянной в тени и уже знала, что не вызывает восхищения у окружающих.

Это понимание пришло не вдруг, а просачивалось постепенно: как вода сквозь трещины в старой кладке точит камень незаметно — капля за каплей, взгляд за взглядом, пока не найдет пустоту в самом обыденном слове.

Сначала она заметила, что воспитательницы реже брали ее на руки, чем других детей. Потом — что их улыбки, адресованные ей, вымученные, натянутые, скорее выглядели одолжением, чем искренним теплом. А потом она научилась читать по губам то, что говорили у нее за спиной, и это умение сделалось ее проклятием.

— До чего ж неказистая… — вздыхала одна нянечка, глядя, как Ангелина неуклюже заплетает косичку. — Имя-то какое дали — Ангелина! А она… эх, не в масть имечко, ой не в масть.

— Да уж, — поддакивала другая, помешивая кашу в огромной кастрюле. — Сиротская доля — она ведь на лице отпечатывается.

— Думаешь, можно привыкнуть?

— К такому не привыкают. С этим живут.

Ангелина делала вид, что не слышит, но пальцы дрожали, а глаза щипало от подступающих слез. Она не знала, какими были ее родители. Она вообще ничего о них не знала — только обрывки, случайные фразы, оброненные взрослыми в коридорах. Но эти фразы она коллекционировала: другие дети копили фантики и цветные стеклышки, а она хранила слова, даже те, что ранили.

Однажды, услышав, как воспитательницы обсуждают чью-то мать, приехавшую на свидание в нарядном платье, Ангелина весь вечер просидела в углу, пытаясь представить лицо своей, и не смогла. В голове возникала только белая муть, снежная пелена, и от этого становилось до озноба зябко.

Зеркало — этот безмолвный свидетель ее страданий — со временем стало для нее мучением: отражало широкий нос, занимающий пол-лица, непослушные пряди, вечно падающие на лоб и закрывающие глаза — единственное, что выделялось относительной привлекательностью.

Малышка старательно обходила зеркало стороной, как больной избегает врача, боялась столкнуться с собственным отражением, таящим злого духа, который нашептывал страшные слова. Ее пробирала непреодолимая дрожь, стоило пройти мимо зеркальной глади, и внутри все сжималось в ожидании удара. В умывальной, где висело мутное зеркало над раковиной, она приноровилась чистить зубы с закрытыми глазами.

Ангелина жила в мире, сотканном из осколков разбитого зеркала. Каждый осколок усиливал ее недостатки, настоящие и вымышленные, делая их еще более заметными и мучительными.

Приют, чьи казенные стены призваны дарить тепло и заботу, сделался для нее ареной постоянных унижений. Выцветшие обои, рисунок на которых давно стерся, скрипучие полы, стонавшие под каждым шагом — все сговорилось, чтобы напомнить ей о ее несовершенстве.

Дети, ожесточенные и несчастные, вымещали на ней свои обиды. Их насмешки били наотмашь: кто-то дергал за косички, вырывая целые пряди, кто-то швырял в нее скомканные листы бумаги, кто-то выкрикивал обидные прозвища. Она молча глотала слезы, прячась в укромном углу, где хотя бы на несколько минут удавалось стать невидимкой.

Но физическая боль забывалась быстро. Синяки сходили за неделю, царапины затягивались корочкой и исчезали. А слова оставались. Они застревали глубоко внутри, врастали в ткань души осколками, которые невозможно извлечь, не повредив чего-то важного. И этот незримый груз тянул ее вниз, заставляя каждую деталь окружающего мира казаться еще более враждебной.

Приют, где она жила, тянулся длинным двухэтажным зданием из серого кирпича. Послевоенная постройка выходила окнами на автобусную остановку с грустным названием «Старый Городок». Фасад, давно не видевший ремонта, зиял трещинами и подтеками, а крыша местами прохудилась настолько, что во время сильных дождей в коридорах расставляли ведра и тазы.

В дождливые дни гулкая капель, разносившаяся по этажам, напоминала Ангелине какой-то другой звук. Она сама не понимала какой, но всякий раз вздрагивала и втягивала голову в плечи. В ней жило инстинктивное, телесное воспоминание о страхе, пережитом в младенчестве.

Зима вообще становилась для Ангелины самым тяжелым временем года, и в детстве она не понимала почему. Все остальные дети любили зиму: снежки, санки, новогодние утренники с конфетами и мандаринами. А у Ангелины при виде снега в груди сжималось, дыхание перехватывало, по ночам начинали сниться тревожные, обрывочные сны. В этих снах всегда повторялось одно и то же: белая пелена, пронизывающий холод и ужасный, душераздирающий треск, от которого хотелось зажать уши. Иногда добавлялся женский, надрывный крик, обрывающийся на самой высокой ноте. А потом наступала пугающая тишина, в которой тонули все звуки.

Девочка просыпалась с неистово колотящимся сердцем и долго лежала без сна, прислушиваясь к дыханию спящих девочек. В такие минуты ей казалось, что она лежит не на железной койке под казенным одеялом, а где-то в другом месте — промозглом, темном, заваленном обломками. И кто-то рядом обнимает ее, но сам не дышит.

Как-то после такого сна она спросила у старшей воспитательницы, как умерли ее родители. Та, грузная женщина с красными, обветренными руками, нахмурилась и ответила уклончиво:

— Нечего старое ворошить. Живи настоящим, а прошлое пусть остается в прошлом.

— Но мне же нужно знать.

— Кому нужно? Тебе? Или любопытство заело?

— Мне снится… всякое.

— Сны — они и есть сны. Перерастешь.

Но прошлое не желало оставаться в прошлом. Оно просачивалось сквозь щели сквозняком из плохо прикрытого окна и напоминало о себе в самые неожиданные моменты. Запах мокрой глины после дождя вызывал тошноту. Скрип рассохшихся половиц заставлял вздрагивать. А один раз, когда на чердаке рабочие меняли прогнившие балки и уронили что-то тяжелое, Ангелина, услышав грохот, закричала и забилась в угол, зажимая уши руками. Ее еле успокоили.

— Совсем нервная, — качали головами воспитательницы.

— Может, врачам каким показать? — спрашивала одна у другой.

— Да показывали уже. Все с ней в порядке…

А она не могла объяснить им, что в этот момент увидела не чердак, не рабочих и не упавшую балку. Перед ее глазами разверзся потолок, который трещит и крошится, осыпаясь мелкими осколками. Увидела разломы, похожие на гигантских червей, пожирающих белую штукатурку. И услышала женский, отчаянный голос, кричащий одно единственное слово. Какое — разобрать не могла, но от этого крика все внутри стыло.

Слухи о ее прошлом ползли по приюту, как плесень по сырым углам. Сначала шепотом, потом в открытую. Дети, жестокие и любопытные, выведывали подробности у старших, а потом пересказывали друг другу, добавляя от себя все новые и новые детали.

Говорили, что Ангелину нашли под обломками собственного дома, когда ей исполнилось три года. Что разыгралась страшная вьюга, какой не упомнили даже старики: морозная, снежная, безжалостная, окутавшая землю студеными объятиями. Что их старый саманный дом, построенный еще дедом, не выдержал напора стихии. Сначала просел и застонал, как уставший старик. Потом стены пошли трещинами, штукатурка осыпалась, обнажая глиняное нутро. А потом, поздней ночью, когда вьюга завыла с особенной яростью, восточная часть дома, где ютилась маленькая кухонька, рухнула с оглушительным грохотом, подняв в воздух клубы пыли и снега.

Говорили, что отец ее, машинист депо железнодорожной ветки Москва, погиб сразу — потолок обрушился прямо на него, похоронив под грудой глины, дерева и кирпича. Его крик боли потонул в грохоте разрушения. А мать, хрупкая, бледная, с копной растрепанных волос, в последний момент приняла на себя всю тяжесть рухнувших балок, сделалась живым щитом для трехлетней дочери, и ее позвоночник хрустнул под непосильным грузом.

Ангелина не знала, что из этого правда, а что — вымысел. Ее собственная память напоминала разбитую мозаику: осколки вспыхивали в сознании и тут же гасли, не складываясь в целостную картину. Она не помнила ни лица матери, ни лица отца — только смутные тени, растворяющиеся в белой пелене снега.

Когда Ангелине сравнялось двенадцать, в приют нагрянула комиссия из областного отдела опеки — проверяли личные дела воспитанников, поднимали старые документы.

Среди проверяющих оказалась немолодая женщина с усталым, сострадательным лицом, которая, отыскав тощую папку с фамилией «Ветрова», подозвала девочку к себе. Ангелина потом так и не вспомнила ее имени — то ли Вера Степановна, то ли Валентина Сергеевна, — но навсегда запомнила ее руки: сухие, в коричневых старческих пятнышках, которыми она аккуратно перелистывала пожелтевшие бумаги.

— Вот, гляди, — сказала женщина, раскрывая перед ней два старых паспорта в твердых корочках. — Это твои родители. Запомни их. Больше у тебя никого нет. Прости, что мне приходится говорить такое. Но ты ведь уже взрослая девочка, правда? Ты ведь уже все понимаешь правильно?

— Понимаю.

— Держи крепче, а то, смотрю, руки дрожат.

— Это от холода.

— Милая моя, здесь не холодно.

Ангелина мало что понимала, но впервые с осознанным интересом увидела лица тех, кто дал ей жизнь. С фотографии на нее смотрел мужчина с крупными, грубоватыми, но добрыми чертами, о котором обычно говорят: «грузный, с лицом, изрезанным морщинами». Она вглядывалась в его глаза, пытаясь отыскать в них что-то родное, но видела только усталого человека, который смотрел в объектив казенной фотостудии, думая о чем угодно, кроме того, что этот снимок станет единственной памятью для его дочери. На другой фотографии — женщина. Хрупкая, светловолосая, с острыми ключицами и чуть припухшими, как после слез, веками. Она не улыбалась, но ее лицо выражало глубокую печаль, предчувствие чего-то тревожного.

Ангелина водила пальцем по фотографии, пытаясь запомнить каждую черточку, изгиб бровей и тень в уголках губ. Но чем дольше она смотрела, тем сильнее охватывало ее странное, щемящее чувство: эти люди — ее родители, но они совершенно чужие. Она не помнила их голосов, запахов, прикосновений.

Женщина из опеки говорила что-то еще: про то, что паспорта, к сожалению, изымаются в архив, что оставить их воспитаннице нельзя, таков порядок. Но можно сделать ксерокопию фотографий и оставить на память.

Ангелина не слушала. Просто смотрела, пока перед глазами не поплыли круги. А когда папку закрыли и унесли, ей показалось, что родителей у нее отняли во второй раз.

— Отдайте, — вдруг выдохнула она, цепляясь за угол стола.

— Нельзя, девочка, не положено. Это документы строгой отчетности. Но я обещаю, мы сделаем тебе копию. Обязательно сделаем.

Она долго стояла в коридоре, прижимая к груди руки, которые только что держали паспорта, и пыталась сохранить в себе это тепло. Потом тихо ушла в спальню, села на кровать и, глядя в стену перед собой, принялась перебирать пальцами край пододеяльника, повторяя про себя черты материнского лица, которые уже начинали уплывать, терять резкость, как старый снимок, оставленный на солнце.

С тех пор она хранила эти лица в памяти как выцветшие фотографии, год от года теряющие четкость. Ксерокопию ей никто так и не сделал, а она боялась попросить. Но даже сквозь эту муть помнила, что крупный, мясистый нос достался ей от отца, а от матери — тонкие, почти прозрачные пальцы.

Ангелина часто смотрела на свои руки и думала: «Вот это — от нее. Только это. И больше ничего».

Иногда по вечерам, перед тем как лечь спать, она накрывала правую ладонь левой и легонько поглаживала большим пальцем костяшки, пытаясь представить, что чувствовала мать, когда делала то же самое.

Но воображение всякий раз упиралось в немоту.