Alexandre Dumas

LE COLLIER DE LA REINE. ANGE PITOU

Перевод с французского

Елены Баевской («Ожерелье королевы», часть III; «Анж Питу», часть II, главы 22–40),

Ивана Русецкого («Ожерелье королевы», пролог, часть I; «Анж Питу», часть I, главы 22–30, часть II, главы 1–21),

Леонида Цывьяна («Ожерелье королевы», часть II; «Анж Питу», часть I, главы 1–21)

Иллюстрации

Франтишека Хорника («Ожерелье королевы»)

и Станислава Гудечека («Анж Питу»)

Тексты печатаются по изданиям:

Дюма А. Ожерелье королевы: В 2 т. М.: Пресса, 1992.

Дюма А. Анж Питу. М.: Пресса, 1994.

© Е. В. Баевская, перевод, 1991

© И. Г. Русецкий (наследник), перевод, 2025

© М. Е. Тайманова, перевод, 2025

© Л. М. Цывьян (наследник), перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление

⁂

Ожерелье королевы

Предисловие автора^[1]

Прежде всего, позвольте мне дать небольшие пояснения нашим читателям относительно только что написанного нами заглавия. Вот уже два десятка лет, как мы ведем с читателями беседы, и я надеюсь, что несколько приведенных ниже строк не помешают нашей старинной дружбе, а лишь укрепят ее.

С тех пор как мы обменялись последними репликами, произошла революция. Я предсказал ее еще в 1832 году, изложил ее причины, следил за ее ходом, описал ее вплоть до свершения; более того, еще шестнадцать лет назад я поведал о том, что сделаю (и сделал это восемь месяцев назад).

Позвольте мне привести здесь последние строки пророческого эпилога, завершающего мою книгу «Галлия и Франция».

«Вот пучина, которая очень скоро поглотит наше правительство. Маяк, которым мы освещаем ему путь, осветит лишь его крушение. Ибо даже захоти оно изменить курс, оно не в силах будет это сделать; ему не совладать ни со стремительным течением, ни с порывистым ветром. И только в час гибели, когда наши человеческие чувства возьмут верх над гражданским стоицизмом, раздастся голос: „Долой королевскую власть, но да спасет Бог короля!“ И это будет мой голос».

Разве не сдержал я свое обещание и разве единственный во Франции голос, который сказал «прощай» августейшей дружбе в момент свержения династии, не прозвучал достаточно громко, чтобы быть услышанным?

Итак, революция, которую мы предвидели и о которой объявили, не застала нас врасплох. Мы приветствовали ее как нечто предопределенное и неизбежное; мы не надеялись, что она будет лучше, мы боялись, что она будет хуже. Мы двадцать лет изучали прошлое народов, и нам известно, что такое революция.

Не будем говорить ни о тех, кто ее вершил, ни о тех, кто ею воспользовался. Любая буря мутит воду. Землетрясение выносит наружу то, что таилось в недрах. Затем, следуя законам равновесия, каждая молекула возвращается на свое место.

Земля становится тверже, вода – прозрачнее, а ненадолго потемневшее небо вскоре отражает в бескрайнем озере россыпь золотых звезд.

Пусть наши читатели удостоверятся, что мы остались такими, как были до 24 февраля^[2], разве что прорезалась лишняя складка на лбу и появился рубец на сердце – вот и все изменения, происшедшие с нами за последние страшные восемь месяцев. Мы так же любим тех, кого любили, уже не остерегаемся тех, кого остерегались, ну а тех, кого презирали, презираем пуще прежнего.

Итак, ничего не изменилось ни в нашем творчестве, ни в нас самих. Возможно, что и в творчестве стало одной складкой и одним рубцом больше. Только и всего.

На сегодняшний день мы написали почти четыреста томов – исследовали разные века, извлекали на свет череду персонажей, потрясенных тем, что вновь смогли обрести жизнь в великий день издания книги.

И теперь мы призываем к ответу этот мир, полный призраков: приносили ли мы когда-либо в жертву своему времени его преступления, пороки или добродетели? Нет – о королях, вельможах, о народе мы всегда говорили лишь правду или то, что таковой считали; и если бы мертвые могли отстаивать свои права, как это доступно живым, то им не в чем было бы нас обвинить – мы не причинили вреда ни тем ни другим.

Есть сердца, для которых любое несчастье свято, любое крушение достойно уважения; благочестие заставит их склонить голову и перед могилой, и перед поверженной короной, лишается ли человек жизни или трона.

Когда мы написали заголовок на первой странице нашей книги, скажем прямо, его нам продиктовал отнюдь не свободный выбор, а то, что пришло его время, настал его черед; хронология неумолима; после 1774 года должен был наступить 1784-й; после «Жозефа Бальзамо» – «Ожерелье королевы».

Но пусть будет спокойна самая щепетильная совесть: именно потому, что сегодня историк вправе говорить все, он может стать цензором поэта. Здесь ничего не сказано рискованного о королеве-женщине, ничего сомнительного о королеве-мученице. Правда то, что мы живописуем человеческие слабости или королевское тщеславие – но лишь как те художники-идеалисты, которые умеют найти прекрасную сторону во всяком сходстве. Как творец по имени Ангел^[3], увидевший в своей любовнице святую Мадонну, мы печально, беспристрастно и торжественно проследуем по пути поэтических мечтаний между гнусными памфлетами и чрезмерной хвалой. Та, чью голову со смертельной бледностью на лице палач показал народу, обрела право не краснеть перед потомством.

Александр Дюма

29 ноября 1848

Пролог

1
Старый дворянин и старый дворецкий

В один из первых дней апреля 1784 года, примерно в три часа с четвертью пополудни, наш старый знакомец, убеленный сединами маршал де Ришелье, подправил брови ароматической краской, оттолкнул рукою зеркало, которое держал камердинер, сменивший, но не полностью заменивший преданного Рафте, покачал головой и со свойственным одному ему выражением промолвил:

– Ну что ж, теперь недурно.

Он встал с кресла и залихватским щелчком стряхнул пылинки белой пудры, просыпавшиеся с парика на короткие штаны из небесно-голубого бархата.

Затем, оттягивая носок и плавно скользя по паркету, он проделал несколько кругов по туалетной комнате и позвал:

– Дворецкого ко мне!

Минут через пять появился дворецкий, одетый в парадную ливрею.

Маршал принял серьезный, соответствующий обстоятельствам вид и осведомился:

– Надеюсь, вы подготовились к обеду как следует?

– Разумеется, ваша светлость.

– Я ведь передал вам список приглашенных, не так ли?

– И я в точности запомнил их число, ваша светлость. Девять персон, правильно?

– Персоны персонам рознь, сударь.

– Да, ваша светлость, но…

Маршал прервал дворецкого нетерпеливым жестом – едва заметным и вместе с тем величественным:

– «Но» – это не ответ, сударь мой! И, кроме того, всякий раз, когда я слышу слово «но» – а за восемьдесят восемь лет я уже слышал его не единожды, – мне, как это ни прискорбно, становится ясно, что далее последует какая-нибудь глупость.

– Ваша светлость!..

– Во-первых, в котором часу вы собираетесь подать обед?

– Буржуа обедают в два, ваша светлость, судейские – в три, а знать – в четыре.

– А я, сударь?

– Сегодня вы, ваша светлость, будете обедать в пять.

– В пять, вот как?

– Да, ваша светлость, как король.

– Почему же как король?

– Потому что в списке, который я имел честь от вас получить, присутствует имя короля.

– Отнюдь, сударь мой, вы ошибаетесь; на сегодня я августейших особ не приглашал.

– Ваша светлость изволит шутить со своим преданным слугой, и я благодарю вас за оказанную честь. Но среди приглашенных есть господин граф Хага…

– Так что ж?

– Но ведь граф Хага – король.

– Короля с таким именем я не знаю.

– Прошу меня извинить, ваша светлость, – поклонившись, проговорил дворецкий, – но я подумал, я полагал…

– Думать вам никто не приказывал, сударь мой! Полагать что-либо – это не ваше дело. Вам надобно только читать распоряжения, которые я отдаю, без каких бы то ни было рассуждений. Когда я желаю, чтобы вам что-либо было известно, я говорю об этом, а коль скоро я молчу, значит не хочу вас ни во что посвящать.

Дворецкий поклонился снова – на сей раз даже с большим почтением, чем если бы перед ним находился сам король.

– Поэтому, сударь, – продолжал старый маршал, – раз я августейших особ не приглашал, извольте накормить меня обедом как всегда, то есть в четыре часа.

При этих словах лицо дворецкого исказилось так, словно ему только что объявили смертный приговор. Он побледнел и даже несколько согнулся под тяжестью нанесенного удара.

Затем, собрав в отчаяньи последние силы, он выпрямился и отважно возразил:

– Пусть будет так, как угодно Господу, но вы, ваша светлость, отобедаете в пять часов.

– Это еще почему? – воскликнул маршал.

– Потому что подать обед раньше физически невозможно.

– Сударь мой, вы служите у меня уже лет двадцать, если не ошибаюсь? – спросил старик, надменно покачав головой, которой возраст, казалось, еще не коснулся.

– Двадцать один год, месяц и две недели, ваша светлость.

– Так вот, сударь мой, к двадцати одному году, месяцу и двум неделям вы не прибавите более ни дня, ни даже часа. Понятно? – нахмурившись и поджав тонкие губы, ответствовал маршал. – Сегодня вечером можете начинать подыскивать себе нового хозяина. Я не потерплю, чтобы слово «невозможно» произносилось у меня в доме. Привыкать к нему в моем возрасте уже поздно: у меня нет на это времени.

Дворецкий поклонился в третий раз и проговорил:

– Сегодня вечером я возьму у вашей светлости расчет, однако до самой последней минуты буду отправлять свою службу как должно.

С этими словами он отступил на два шага к двери.

– Что значит «как должно»? – вскричал Ришелье. – Зарубите себе на носу, сударь: здесь все должно делать так, как мне нужно! Я желаю обедать в четыре, и мне не надобно, чтобы вы сажали меня за стол на час позже.

– Господин маршал, – сухо отозвался дворецкий, – я служил экономом у его светлости принца де Субиза и управляющим у его светлости принца кардинала Луи де Рогана^[4]. У первого из них изволил обедать раз в год его величество покойный король Франции, у второго – его величество император Австрийский изволил обедать раз в месяц. Поэтому, ваша светлость, я знаю, как следует принимать коронованных особ. У принца де Субиза король Людовик Пятнадцатый бывал под именем барона де Гонесс, но все равно это был король. У другого из них, то есть у принца де Рогана, император Иосиф называл себя графом Пакенштайнским, но все равно это был император. Сегодня вы, господин маршал, принимаете графа Хагу, но, как вы его ни назовете, он все равно останется королем Швеции. Или сегодня вечером я покину ваш дом, господин маршал, или с господином графом Хагой здесь будут обращаться как с королем.