Чирк. Хроники малого героя

Повесть о самом маленьком путешественнике в самом большом мире

Часть первая

Падение

Глава 1

Самый неуклюжий муравей

Муравейник под старым сосновым пнём просыпался раньше всех в лесу. Ещё до того, как первый луч солнца пробивал утренний туман, ещё до того, как просыпались птицы и умолкали последние ночные сверчки, тысячи маленьких лапок уже топотали по хвойным коридорам. Этот топот был похож на тихий дождь, если слушать его сверху, или на далёкий барабан, если находиться внутри.

Чирк спал хуже всех. Его ячейка в жилом отсеке находилась у самого выхода, прямо под большим вентиляционным отверстием. Брюзга, старый муравей – носильщик, говорил, что это самое лучшее место – свежий воздух, никакой духоты. Но Чирк подозревал, что Брюзга просто утешает его. На самом деле это было самое паршивое место: зимой здесь дуло, весной затекала вода, а летом сюда вечно лезли какие-то жучки – путешественники, которые просили переночевать.

Но дело было даже не в холоде и не в жучках. Чирк ворочался потому, что ему снился один и тот же кошмар. Ему снилось, что он ничего не чувствует. Совсем. Ни запаха утренней росы, ни кисловатого аромата хвои, ни сладкого дыхания тли, которую разводили в нижних камерах. Пустота. Белая, липкая тишина в носу.

– А ну подъём! – проскрежетал усиленный эхом голос дежурного. – Солнце скоро лысину припечёт, а вы дрыхнете! Муравейник, мать вашу, поднимается!

Чирк открыл глаза. Вокруг уже кипела жизнь. Мимо его ячейки, чуть не задевая его боками, пробегали рабочие. Кто-то тащил кусочек высохшей гусеницы, кто-то катил шарик смолы, кто-то просто спешил по делам, и все они что-то кричали на бегу, переговариваясь запахами и жестами. Чирк сел и первым делом пошевелил правым усиком. Усик слушался плохо. Он дёрнулся, качнулся влево, потом вправо, но кончик всё равно смотрел не туда, куда надо. Он был сломан ровно посередине – аккуратный такой излом, будто кто-то перегнул соломинку.

Неудачное падение с хвоинки в раннем детстве, когда он погнался за мамой, хотел показать, какой он быстрый, и сорвался. Мама тогда очень испугалась. Она бегала вокруг него, ощупывала усик, причитала. А потом повела к врачу. Врач – муравей был старый, сморщенный, пахнущий лекарственной смолой и чем-то горьким. Он долго крутил Чирка, заставлял чихать в специальный листик, а потом сказал маме те слова, которые Чирк запомнил на всю жизнь:

– Срастётся. Но криво. Нюхать этим усиком он будет, как сквозь мокрую тряпку. Прости, мать. Не судьба твоему парню быть разведчиком.

Мама тогда долго плакала. А Чирк не понял, почему она плачет. Он был маленький и думал, что одним усиком даже удобнее – меньше чесать. Он ошибался. Для муравья запах – это всё. Запах – это разговор, потому что словами муравьи почти не пользуются. Запах – это карта, потому что дорогу домой находят по пахнущей тропе. Запах – это меню в столовой и сигнал тревоги на границе. Запах – это друг или враг, свой или чужой, вкусно или опасно.

Для Чирка мир был пресным. Как будто все вокруг ели сладкую траву, а он – простые опилки. Он слышал запахи только наполовину, а иногда путал сладкое с кислым, а съедобное – с ядовитым. Пару раз его чуть не выгнали из муравейника, когда он притащил в кладовую поганку, перепутав её с кусочком берёзового гриба.

– Чирк! – в проходе показалась знакомая голова. – Опять копаешься, малявка? Вылезай, пока я к тебе сам не залез!

Это был Брюзга.

Брюзга был старым муравьём -носильщиком. Его спинка была стёрта до блеска тысячами походов, панцирь покрывали шрамы и царапины, а ходил он медленно, но очень уверенно – так ходят только те, кому некуда спешить и кто видел слишком много, чтобы бояться. Брюзга был единственным в муравейнике, кто никогда не смеялся над Чирком.

Он даже не жалел его. Он просто… не смеялся. И этого было достаточно.

– Иду я, иду, – Чирк выкарабкался из ячейки и отряхнулся.

Брюзга оглядел его с ног до головы, задержал взгляд на кривом усике и хмыкнул.

– Живой?

– Живой.

– Ну и хватит. Идём завтракать, пока тля не прокисла.

Они побежали по коридору.

Чирк любил бегать за Брюзгой. Старик прокладывал дорогу в толпе, и все перед ним расступались – не потому, что он был страшный, а потому, что уважали. Чирк же семенил сзади и старался не отставать. Он толкался плечами с другими муравьями, и каждый раз чувствовал себя неловко.

Все эти муравьи несли свои запахи, как флаги.

Вот пробегает мимо работник склада – от него пахнет грибком, сыростью и сухими листьями. Чирк улавливает этот запах, но смутно, будто сквозь стену. Вот бежит воин из охраны – от него разит муравьиной кислотой и металлом. Чирк чувствует только «что-то острое».

А сам Чирк… чем пахнет он? Брюзга однажды сказал: «Ты пахнешь просто Чирком. И больше никем». Это значило, что у него нет своего запаха, своего места. Он просто есть – и всё.

В столовой было тепло и людно.

Муравьи выстроились в длинную очередь к «кормилицам» – специальным муравьям с большими, раздутыми, блестящими брюшками. Кормилицы стояли на месте, а рабочие подходили к ним по очереди, трогали усиками, и кормилицы отрыгивали для них маленькие капельки сладкой жидкости – той самой, что собирали с тли.

– Давай проходи, не задерживай! – Чирка пихнули сзади. Он подошёл к кормилице поближе. Кормилица посмотрела на него сверху вниз, увидела кривой усик и тяжело вздохнула. Так вздыхают, когда видят что-то безнадёжное.

– Ешь, – она протянула ему капельку. – Беда с тобой. Как ты вообще живёшь, Чирк? Как ты дорогу домой находишь, если запахов не чуешь?

– Я по камням запоминаю, – буркнул Чирк, слизывая капельку. – И по травинкам. У меня память хорошая.

– По камням! – фыркнул кто-то сзади.

Чирк обернулся. Сзади стоял муравей по имени Хмырь – здоровенный, лоснящийся, с толстыми жвалами. Хмырь вечно ко всем цеплялся, а к Чирку особенно.

– По камням он запоминает! А если камни перевернут? Если дождь прошёл и всё смыл? Если ветка упала и тропинку перегородила? Тьфу, а не муравей. Таким только в трутнях сидеть, а он в рабочие лезет.

Несколько муравьёв засмеялись. Чирк почувствовал, как внутри закипает злость. Жвалы его сжались сами собой, он даже шагнул в сторону Хмыря, но в этот момент между ними втиснулась широкая спина Брюзги.

– А ну разошлись, – спокойно сказал старик.

Он не повышал голоса. Он вообще никогда не повышал голоса. Но от одного его вида у Хмыря сразу пропала охота смеяться.

– Чего встали? Работы мало? – Брюзга обвёл всех взглядом. – Тот, у кого языки длинные, обычно живёт недолго. Потому что на длинный язык рано или поздно кто-нибудь наступит. Вопрос времени.

Хмырь хмыкнул (в который раз оправдывая своё имя), развернулся и ушёл. Остальные тоже постепенно рассосались.

Чирк стоял, смотрел в пол и молчал.

– Пойдём, – Брюзга тронул его усиком за плечо. – Воздухом подышим.

Они вышли из столовой, поднялись по длинному наклонному коридору и оказались у главного входа.

Солнце уже взошло. Оно било прямо в глаза, и Чирк зажмурился. Воздух был чистый, холодный, пах утром и свободой. Где-то высоко пела птица, но муравьи не боялись птиц – они знали, что в траве они невидимы.

Брюзга уселся на плоский камешек у входа и принялся чистить усики. Чирк пристроился рядом.

– Не обращай внимания, – сказал Брюзга, глядя куда-то вдаль. – У них языки длинные, а мозги короткие. Это такая болезнь. Заразная. Многие болеют.

– У меня правда усик сломан, – тихо сказал Чирк. – Я никогда не буду как все. Я никогда не стану разведчиком, как папа. Я даже смолу нормально не могу носить, потому что если ветер переменится – я дорогу назад не найду.

Он говорил и говорил, и чем больше говорил, тем противнее ему становилось от самого себя. Потому что он ныл. А он терпеть не мог, когда кто-то ноет.

Брюзга слушал молча. Дождался, пока Чирк выдохнется, и только тогда повернул голову.

– Никогда, – сказал он, – не говори «никогда». Слышишь? Это самое глупое слово, которое придумали муравьи. И люди, кстати, тоже. Никогда – его вообще не существует. Есть только «пока не».

– Чего? – не понял Чирк.

– «Никогда не буду» – это враньё. Надо говорить: «Я пока не стал». Понимаешь разницу? Пока не. Значит, ещё можешь стать.

Чирк задумался. Это было сложно. Брюзга любил говорить сложное.

– Вон, посмотри на небо, – старик кивнул вверх.

Чирк поднял голову. Над муравейником, цепляясь лапками за невидимые нити, висел одуванчиковый пух. А на пухе, как на воздушном шаре, сидел крошечный паучок. Он только что родился и теперь улетал искать свою судьбу. Пух покачивался на ветру, а паучок сидел важно, как капитан корабля.

– Видишь? – спросил Брюзга. – У него вообще лап восемь, и то летает. Хотя должен по земле бегать. А у тебя всего шесть, и ты ноешь, что у тебя усик сломан. Ты бы лучше у паучка спросил, как это – делать то, чего от тебя не ждут.

Чирк смотрел на паучка и молчал.

– Ладно, – Брюзга тяжело поднялся. – Хватит сопли жевать. Сегодня пойдёшь со мной за смолой.

Чирк вздрогнул.

– За смолой? – переспросил он. – Далеко?

– Далеко. За Кривую тропу. К Большой сосне.

У Чирка перехватило дыхание. За смолой ходили только самые опытные. Смола была нужна для ремонта муравейника, для замазывания щелей, для лекарств. Но добывать её – значит лезть высоко по коре, где дует ветер, где ходить скользко и где легко сорваться.

– А я справлюсь? – спросил Чирк.

– А я на что? – буркнул Брюзга. – Научишься. Заодно проверю, как ты камни запоминаешь. Собирайся. Выходим через десять ударов сердца.

Брюзга ушёл внутрь, а Чирк остался стоять у входа.

Солнце поднималось всё выше. Паучок на пухе уже улетел куда-то в сторону реки. Муравейник гудел, жил своей обычной жизнью. Где-то внизу, в тёплых камерах, суетились няньки с личинками. Где-то сбоку, в грибных теплицах, рабочие перебирали перегной. Всё было как всегда.

Чирк смотрел на небо и думал о паучке. Восемь лап, а летит. Шесть лап и сломанный усик – а идёт за смолой.

Может, Брюзга прав?

Может, «никогда» действительно не существует?

Он потрогал свой кривой усик, вздохнул и побежал собираться.

Он ещё не знал, что этот поход изменит всё. Что через несколько часов он впервые в жизни увидит ручей, попробует на вкус ледяную воду, встретит чудовищ и потеряет свой дом – быть может, навсегда

Глава 2.

Тропа, которой нет на карте

Брюзга ждал у выхода.

Он стоял неподвижно, как кусочек коры, и чистил передние лапки – тщательно, с хрустом, будто собирался не в поход за смолой, а на смотрины к муравьиной царице. Увидев Чирка, он окинул его быстрым взглядом и коротко кивнул:

– Снаряжение покажи.

Чирк послушно развернулся, давая себя осмотреть. На нём не было ничего особенного – обычный муравьиный панцирь, крепкие лапки, жвалы на месте. Единственное, что он взял с собой – маленький кусочек сухой травинки, зажатый в челюстях.

– Это зачем? – спросил Брюзга.

– Если устану – жевать буду, – пояснил Чирк. – Ты говорил: «В дороге надо есть, даже если не хочется. А то силы кончатся раньше, чем дорога».

Брюзга хмыкнул. Хмык у него мог означать что угодно – от «ты дурак» до «молодец, соображаешь». Чирк так и не научился различать.

– Пошли, – коротко бросил Брюзга и двинулся вниз по тропе.

Они спускались долго.

Чирк привык, что муравейник – это весь мир. Коридоры, камеры, запасы еды, тёплые ячейки, соседи сверху и снизу. Но когда они вышли наружу и пошли прочь от пня, Чирк вдруг понял, как мало он знает.

Мир оказался огромным.

Трава вокруг поднималась выше неба. Каждый стебель был толщиной с дерево, каждый лист нависал, как крыша. Солнце пробивалось сквозь зелёный потолок редкими лучами, и в этих лучах плясали пылинки – каждая размером с муравьиную голову.

– Не заглядывайся, – буркнул Брюзга, не оборачиваясь. – Глаза вверх – лапы вниз. Упадёшь в яму – я тебя искать не буду.

Чирк послушно уставился себе под ноги.

Под ногами была земля. Но для Чирка это была не просто земля – это был ландшафт. Трещины в сухой глине превращались в каньоны, комочки земли – в горы, а мелкие камешки – в валуны, которые приходилось обходить.

Брюзга шёл быстро и уверенно. Он ни разу не остановился, ни разу не задумался. Казалось, он знает каждый сантиметр этого пути наизусть.

– Брюзга, – не выдержал Чирк, когда они вскарабкались на очередной комок земли. – А ты сколько раз уже ходил за смолой?

– Не считал.

– Ну примерно?