© Быков А. В., 2024

© Оформление. ООО «ЦКИ Пава», 2024

* * *

Предисловие

Идея рассказать о судьбах вологжан, так или иначе причастных к событиям весны-лета 1918 года, когда в Вологде находились посольства и миссии стран Антанты, появилась после выхода в свет документального романа «Дипломатический корпус». Автор написал продолжение, назвав его по фамилии главного героя: «Дело Варакина». Материалы для книги он обнаружил давно, когда в 1997 году работал с документами в Оперативном архиве ФСБ по Вологодской области по теме пребывания в городе дипломатического корпуса стран Антанты. Именно тогда в поле зрения историка и попали двое молодых людей.

Петька Варакин, студент-медик, приехал в Вологду после эвакуации из Юрьевского (совр. Тарту) университета. Варакины – известная в Вологде семья судовладельцев. Чтобы убить время, он занялся корреспондированием в местную прессу новостей, в том числе и от находившихся здесь весной-летом 1918 года иностранных дипломатов. Варакин был вхож в посольства и оказывал иностранцам разного рода мелкие услуги политического характера. Это стало известно органам Советской ревизии, и Пётр Иванович, спасаясь от ареста, уехал из Вологды. Он как медик успел послужить сначала у белых, потом был мобилизован в Красную армию. После окончания Гражданской войны и демобилизации он вернулся в родную Вологду.

Дочь почётного гражданина города Дмитрия Ивановича Степанова, Августа, познакомилась с Варакиным на выпускном вечере, где он исполнял обязанности дирижёра танцев и знакомил барышень с иностранными дипломатами. Густе достался весьма титулованный кавалер – француз граф Луи де Робиен. Симпатичная барышня понравилась дипломату. Это и сыграло впоследствии роковую роль в судьбе девушки.

В июле 1918 года события в Вологде завертелись со скоростью велосипедного колеса. Дипломаты уехали в Архангельск, чуть раньше отец отправил туда же учиться и Густю Степанову. 2 августа произошёл переворот, и Северная область до весны 1920 года стала независимой от большевиков территорией.

Августа Степанова успела поработать в госпитале, попасть в качестве сестры милосердия на линию фронта под Шенкурск, получить контузию и вернуться в Вологду. А дальше работа на новую власть, встреча с красным командиром, гражданский брак, измены мужа и в итоге – одиночество.

Однажды они встретятся на прогулке на берегу реки Вологды…

В Оперативном архиве хранятся письма молодых людей друг к другу. В этих письмах – вся история любви, закончившаяся обвинительным приговором. Там же в деле, в кармашке на последней странице, автор видел в 1997 году две фотографии Августы Степановой. На первой – круглолицая девушка в шляпке с модной причёской. На второй – старушка с измождённым лицом. Между фотографиями всего 3 года. Но это года Соловецких лагерей, куда в итоге попала Густя Степанова. Попытки получить для книги эти уникальные снимки в 2023 году к успеху не привели. Конверт в деле оказался пустым…

Роман пролежал в столе ровно 10 лет. Несколько отрывков было опубликовано в 2015 году в литературном альманахе. Однажды автору пришла идея создать историческую сагу, где бы события, связанные с приездом в Вологду дипломатов, начинались в 1917 году и заканчивались в наши дни. Роман «Дипломатический корпус» был переработан в 2 книги: «Крах дипломатического «Согласия» и «Секретная должность агента Рейли». Потом была написана и третья часть – «Демократия, не оправдавшая надежд», посвящённая событиям в Северной области и финалу дипломатической одиссеи. «Дело Варакина» стало 4-й книгой серии, но из-за занятости автора в других проектах оставалось в рукописи. В 2023 году роман был завершён и подготовлен к изданию.

Читатель узнает в новой книге многих героев предыдущих частей саги. Главный герой всех книг серии, Иван Петрович Смыслов, продолжает борьбу за «белое дело», находясь по воле случая в рядах чекистов. Он участвует в двух громких событиях того времени: самоубийстве арестованного террориста Бориса Савинкова и убийстве англичанина Сиднея Рейли – секретного агента Его Величества короля Георга V. В том и другом случаях важную роль в событиях играет чекист Григорий Сыроежкин. Именно его портрет вместе с портретом Бориса Савинкова читатель и увидит на обложке книги. Там же помещён и единственный известный портрет Петра Варакина – он крайний слева на групповом снимке футбольной команды «Искра» 1913 года.

Можно ли верить авторской трактовке событий? Безусловно, публика устала от выдуманных историй и очень хочет знать, как было на самом деле.

Ваш Автор, Александр Быков

Глава 1

Август 1923 года в Вологде, как и положено летнему месяцу, радовал граждан тёплыми днями и созревшими в палисадах фруктами. Гремели последние летние грозы, дождевые потоки сносили с улиц в придорожные канавы грязь, и эта работавшая ещё с царских времён ливневая канализация обеспечивала какой-никакой коммунальный порядок на городских улицах.

Шёл шестой год революции. Советская власть, расправившись с белогвардейцами и их пособниками, начинала строительство новой жизни. На просторах некогда простиравшейся от реки Шексны до Уральских гор Вологодской губернии было организовано несколько новых территориальных образований. Вологодская губерния теперь находилась в пределах своих дореволюционных западных уездов: от Грязовца на юге до Каргопольских и Вельских волостей на Севере и Тотьмы – на восточной окраине. Едва ли треть от былой территории.

Промышленности в губернии почти не было, если не считать железнодорожных мастерских и фабрики по производству бумаги: одни кустарные промыслы, земледелие да лесозаготовки. Горожане жили больше своими огородами, чем служебным заработком. Основная масса жителей губернии – по-прежнему крестьяне.

Через северные уезды Вологодской губернии в Гражданскую проходил фронт. Некоторые граждане в те смутные годы успели повоевать на обе стороны, служили и красным, и белым. Линия фронта хоть и была очерчена на оперативных картах, в действительности перейти с одной стороны на другую особого труда не составляло. В прифронтовых деревнях всегда были охотники сходить «на ту сторону», провести нужного человека или совершить какую-либо коммерцию. А чего стоила история с совзнаками, обрушившими экономику Северной области! Их мешками завозили с советской территории. Курс рубля к твёрдой «северной» валюте постоянно падал. Не помогла и маркировка купюр специальным знаком с буквами ГБСО, что означало «Государственный банк Северной области». Всё летело в тартарары, свободная от большевиков территория неуклонно сокращалась.

Весной 1920 года гражданская война на севере закончилась. Советская власть вернулась в Архангельск, и Вологда из места пребывания ставки Шестой армии снова стала обычным городишком, малозначительным на просторах теперь уже Советской России.

В послевоенном городе много новых жителей: одни понаехали из деревень, укрепив ряды пролетариата, кому повезло – стали советскими служащими. Образование – в лучшем случае начальное училище; культура быта всё та же. Город стал похож на деревню, только размером побольше. Появилось много инородцев. Раньше, бывало, людей с иноземной фамилией в Вологде жители знали наперечёт, все как один были уважаемые люди, хоть евреи Раскины, хоть татары Ишмамятовы. Но их давно нет: кто сбежал, кого новая власть ликвидировала. На их место пришли другие, в основном партийные. В каждом учреждении теперь есть товарищи с еврейскими, малороссийскими и прибалтийскими фамилиями, и обязательно на руководящих должностях. Интернационал! Все вместе они строят новую Советскую республику.

Без пришлых в городе никуда: кругом «свои» да «наши», разве можно по-свойски отказать человеку? А раз так, то налицо злоупотребления доверием Советской власти. Их много: разгильдяйство, самоуправство, растраты, кумовство – бытовуха, одним словом. Советская власть к таким преступникам нестрога, особенно если выясняется, что совершивший проступок – классово близкий человек или, того чище, герой войны или революции. Такому могли и простить, дать выговор по партийной или общественной линии.

Но если провинившийся из «бывших», то его наказывали по всей строгости закона. Тюремные сроки, правда, давали небольшие, зато могли сослать на Север, куда Советская власть вскоре после окончания Гражданской с охотой стала отправлять преступников из социально неблагонадёжных слоев.

С приезжими товарищами местным договориться было труднее: встречались принципиальные, которые имели наградное оружие и заслуги перед Советской властью. Их боялись, и благодаря этому в городе поддерживалась видимость революционного порядка.

Здесь не было той жестокости, которая после войны захлестнула Беломорский Север, но память о грозном комиссаре Кедрове, квартировавшем в Вологде в 1918 году, жила в каждой семье. Поговаривали, что он тоже из инородцев, а жена у него, Ревекка Пластинина, – ни дать ни взять библейская Юдифь.

Вместе с Кедровым в городе в 1918 году появилось много латышей. Большинство уехали в Архангельск – очищать от белогвардейцев бывшую территорию Северной области, но кое-кто остался при должностях и здесь.

Несмотря на летнее время, основные цвета в городе – в серо-коричневой гамме. Конечно, виноваты пыль и плохое санитарное состояние улиц, но не только они. Дома уже несколько лет никто не поновлял, краски выцвели, штукатурка начала осыпаться. В городе на транспарантах и вывесках много красного кумача, но он почему-то не добавлял яркости в городской пейзаж.

Стороннему человеку кажется, что все организации в городе на одно лицо: «губпродком», «губфинотдел», «губгол» и так далее, до бесконечности. Вывески написаны абы как: то буквы высокие и тощие, чтобы за рамку не вылезти, то наоборот – толстые и неказистые; а бывает, что слово не поместилось и последнюю буковку, а то и не одну, делают выносной. Издали их не видно, и надпись смотрится очень смешно. Заезжий дизайнер, поглядев на изыски вологодских вывесок, как-то философски заметил: «Арт нуво де ля рюс»^[1].

Местные жители, занятые ежедневными поисками хлеба насущного, совершенно не обращали внимания на такие пустяки. Какая разница, в каком городе жить. Главное, чтобы был хлеб и зимой запас дров, остальное, включая мануфактуру, конечно, желательно, но это предметы далеко не первой необходимости.

В Вологде многие одевались плохо, на это были причины. За годы Гражданской войны внешний аскетизм вдруг стал своеобразной модной деталью, обозначающей принадлежность к новой власти. Даже сама Ревекка Пластинина сменила модные шляпки, в которых щеголяла еще летом 1918 года, на простецкую блузу и фабричный платок.

Теперь, после окончания войны, кое-что начало меняться. В губернских учреждениях среди тех, кто имел доступ к распределению продукции, на смену аскетизму военных лет пришли аксессуары благополучия в виде хороших хромовых сапог, добротной материи для гимнастёрок, брюк, платьев, хорошего драпа на пальто для холодного сезона.

Газеты порицали «совчванство», но гражданам, изголодавшимся за годы войны по хорошей одежде и спокойной жизни, очень хотелось походить на новых советских ответработников, так непохожих на комиссаров времён Гражданской войны и военного коммунизма. Всё говорило о том, что настало новое время. Вот такие дела в губернской Вологде.

В один из дней августа 1923 года вологжанин Пётр Иванович Варакин после службы решил прогуляться вдоль набережной реки Вологды. Вдоль по берегу мимо Софийского собора и далее до Нового моста ещё до войны и революции были проложены деревянные настилы с поручнями. Кое-где этот предмет довоенного комфорта ещё сохранился.

У реки не было пыли и удушливого запаха из придорожных канав. Берега Вологды уже начали зарастать ивняком, но необходимость доставки дров водным путём заставляла содержать подъездные пути в рабочем состоянии. На реке было полно «ершей» – плотов, в которых сплавляют по реке брёвна. Часть «ершей» разбирали в городе, пилили, кололи и укладывали тут же на берегу реки в поленницы для распределения по учреждениям и продаже гражданам. Некоторые брёвна цеплялись за дно на обмелевшей к концу лета реке, выбивались из сцепки и загромождали фарватер, упираясь одним концом в ил, а другим чуть показываясь над волнами. Это называлось по-местному «топляк». Налететь на лодке на него было большой неприятностью.

По такой причине власти сквозь пальцы смотрели на то, что предприимчивые вологжане с баграми охотятся за «топляками» и используют ворованный казённый лес для своих нужд. Леса было много, и на эту «противоправную деятельность» никто внимания не обращал.

Пётр Иванович вернулся в Вологду ровно год назад. Он не был здесь с 1918 года и теперь мог сравнить, что было до войны и что теперь. Совсем недавно фамилия Варакиных гремела от Вологды до самого Архангельска. Отец Петра Ивановича имел пристани на реке, вёл большую торговлю, в том числе с заграницей.

Теперь всё в прошлом: нет ни варакинских пристаней, ни торговли, и сам бывший судовладелец доживает век немощным стариком. Их дом – несомненно, один из лучших в заречной части города – теперь национализирован под нужды Советской власти, и законные владельцы занимают лишь несколько комнат на первом этаже, где раньше жила прислуга. Впрочем, о чём жалеть? Всё равно старое уже не вернёшь, зато и расходов на отопление огромного дома существенно меньше, а жить скромно за последние годы Пётр Иванович привык.

Варакин подумал, что сейчас он прогуляется по набережной от Собора к Новому мосту, перейдёт на Заречную часть города, повернёт направо и через несколько минут будет дома. Но тут его взгляд остановился на молодой круглолицей даме в маленькой модной шляпке.

– Я извиняюсь, – галантно, не по-советски обратился к ней Пётр Иванович, – Августа Дмитриевна Степанова, если не ошибаюсь? Моё почтение!

Молодая дама вздрогнула, подняла глаза и, как ему показалось, покраснела.

– Я боюсь ошибиться, но вы Варакин, Пётр Варакин?

– Совершенно верно, – чуть наклонил голову Пётр Иванович.

– Вы же уезжали, и давно! Про вас всякое говорили, – осторожно заметила Августа Степанова.

– Да, меня не было дома более четырёх лет, но вот уже год как я в Вологде.

– Удивительно, но я вас впервые вижу!

– Много работы, знаете ли: я служу губинспектором в губпродкоме, некогда выйти на променад.

Августа понимающе кивнула.

– Занимаемся получением продналога с крестьян, составляем реестры имущества и земель для обложения.

– Это, конечно, важно, – заметила собеседница, – но так утомительно!

– Я последние годы привык к тяжёлой работе и трудностей не боюсь! – бодро ответил Варакин. – А вы – вы всё это время были в Вологде?

– Нет, что вы, я вернулась в город на Рождество в двадцать первом году, а до этого состояла на различной работе по городам.

– Служили, призывались?

– Нет, но моя работа была связана с деятельностью армии.

Пётр Иванович от удивления переступил ногами. Он доподлинно знал, что ещё летом 1918 года бывшую гимназистку Степанову родители отправили в Архангельск, потом там произошёл переворот, интервенция Антанты, и вся Северная область была «белой» до весны 1920 года.

«Значит, девушка была на «той» стороне», – подумал Пётр Варакин. Это придавало разговору совершенно иной, таинственный характер. У самого Варакина тоже была история с политической подоплёкой, и не одна. Но теперь об этом говорить не следовало.

– Вы не поняли, – покраснела Августа Степанова, – я недолго была «там». – Она многозначительно помолчала. – Батюшка настоял, чтобы я вернулась.

– Через линию фронта?

– Я никакого фронта не видела. По зиме меня взяли знакомые отца, посадили в сани и отвезли в Вологду.

– То есть вы никаких дел…? Ну, вы понимаете, – медленно подыскивая слова, спросил Варакин.

– Не понимаю, – беспомощно улыбнулась Августа.

– Ну, может, это и к лучшему, – закончил разговор Пётр Иванович.