© Александр Бубенников, 2022

1. Собор 1490 года

В светлый сентябрьский вечер государь Иван Васильевич один без свиты приехал в Симонов монастырь к архимандриту Зосиме. Гнедые жеребцы государева экипажа, сверкая глазами, тяжело влетели во двор и остановились у парадного крыльца, где знатного гостя встречал старый игумен. Государь не торопился с выходом из экипажа. Пусть монах хорошенько подумает, прежде чем ответствовать перед своим государем.

Зосима догадывался, зачем к нему в монастырь вторично наведался государь – звать в митрополиты московские.

Когда Зосима сразу же после смерти митрополита Геронтия услышал из уст государя предложение ему занять митрополичий престол, он чуть не поперхнулся. «Да какой из меня митрополит. Я и епископской кафедры недостоин, не то что. Вон сколько епископов пекутся о престоле московском митрополита… Не печалюсь, а скорее радуюсь я в скромном и несуетном игуменстве простого архимандрита. Как Господу угодно устроить со мной, иноком безответным, так и да будет. Спасибо на том». Государь смерил тогда Зосиму тяжелым взглядом, в котором горе и печаль перемешались с решимостью довести до конца начатое дело, и невольно прошелестел губами: «Мне и нужен такой святой отец, который о митрополичьем престоле не печётся шибко».

И у старого монаха перехватило дыхание. Он почувствовал, как мурашки побежали у него по спине: его жизнь оказалась зажатой в ладонях государевых, и зависела только от его княжьей воли. Но зачем?.. Кому нужна его жизнь старого монаха?..

Зосиме по-своему было безумно жалко государя. Он сильно сдал после смерти сына Ивана Младого, своего соправителя государством. Что-то нарушилось в государевой системе жизненных ценностей, – он словно оказался беззащитным перед вызовами времени. Когда-то Зосиме казалось, что только сын Иван Младой нуждается в отце, закрываемый его широкой государевой спиной от неожиданных сквозняков и ветров истории. Теперь же Зосима, глядя на согбенную фигуру мгновенно сдавшего и постаревшего государя, обратил внимание на то, что после смерти сына отец лишился так необходимой ему жизненной опоры и защиты, уверенности и непогрешимости властителя, какого-то внутреннего, спасительного стержня на пронизывающих, губительных ветрах истории.

Потому и порывы государя найти новую опору в духовных и мирских людях совершались самым странным и неожиданным образом. В них виделась его внутренняя потребность бороться не за собственную шкуру или за семейное спокойствие, а за создаваемое на костях врагов и друзей мощное, прирастающее старинными землями предков-единоверцев государство Русское. Вот и Зосима почему-то потребовался государю, как будто на старом игумене свет клином сошелся.

В московском Симоновом монастыре Зосима провёл многолетнюю суровую жизнь монаха-отшельника: непрерывная молитва, строгое воздержание и тихий добрый нрав благочестия выделяли его из братии. Но таких монахов и игуменов в монастырях земли русской было – пруд пруди, а государь почему-то остановился на нём в своих думах и волеизъявлении. То, что других архимандритов могло бы обрадовать и вознести до небес, Зосиму почему-то устрашило.

Он, опустив очи долу, смиренно попросил: «Дай, государь, немного времени обдумать… Не могу я сразу так… Моё дело иноческое было простое – Бога молить, а не в государевы дела вмешиваться и впереди многих, более достойных высовываться. Не про нас, грешных, такая честь… Прости, что не так, государь, я уж себе на том свете местечко присматривал, а ты меня на яркий свет собора выставляешь другим в пример тщеславия превеликого для инока тишайшего…Я ж на соборе от стыда сгорю… Всего крохотку времени прошу…»

Государь жестко отрезал перед холодным прощаньем: «Собор выберет того, кого им укажет государь. Его воля – закон для собора».

Он уходил с согбенной спиной, когда галки на деревьях и монастырских стенах в сгущающихся вечерних сумерках наполняли воздух выкриками тоски и печали. Зосима долго смотрел ему вслед и думал не о себе – какой из него владыка? – да никакой, по сути. Думал о государе: когда-то слепой великий князь Василий Тёмный, его отец, сделал 12-летнего сына соправителем государством, и на пару они властвовали так до самой смерти Василия, что отцу не было стыдно за сына, а сыну за отца. И государь Иван Великий, сам ставший отцом, хотел передать престол сыну-первенцу Ивану Младому так же, чтобы в преемственности и усилении государевой власти от отца к сыну осознавалась её незыблемость и растущая с каждым годом мощь русского православного государства. В другие времена государь бы вызвал к себе в кремлевский дворец того же Зосиму, стукнул кулаком по столу – иди на митрополичье и баста! – а здесь тайно, подальше от глаз людских, приезжает, упрашивает. Видать, чувствует, что в «последних временах» после смерти сына заговоры боярские назревают, смута церковная близится, враги Руси на её границах головы подымают, в желании снова неволить её земли и народы, – одним словом, запашок смуты чует. И галки кричат во всё горло, тоску и печаль навевая своими криками. И вот государь вновь в Симоновой обители.

Когда после короткого приветствия прошли в покои игумена, Зосима вдруг понял, что, оказав такую неслыханную ему честь, государь нечто иное из тайн своей души выкладывает в своё вторичное появление в монастыре после скоропостижной «случайной» смерти митрополита Геронтия. Зосима ведь был наслышан о нескольких конфликтах государя с Геронтием, когда, заглаживая свою вину, государь отправлялся в монастырь на поклон опальному митрополиту, чтобы возвратить его на пустующий митрополичий престол. И вот он снова в монастыре, с такими же хлопотами о пустующем престоле. Попробуй такому отказать в просьбе… К игуменам просто так государи не ездят. Нет на них времени в государевых делах… А вот для проявления княжьей воли здесь, в Симоновом монастыре, время нашлось. Зосима просил на размышления щепотку времени, – и вот эта щепотка просыпалась…

– Божья воля на всё… – нарушил молчание государь. – Одного ныне, как преподобного Геронтия, отзовёт к себе Господь, другого вослед – после… Все мы временные гости в сём вечном мире…

– Да, государь, всего лишь временные гости… – кротко промолвил Зосима. – …Конечно, горе сие велико… Но мир вечен, право…

Государь поднял на игумена глаза и промолвил с еле скрываемой усмешкой:

– Значит, в конец света через несколько месяцев, в последних временах, на исходе семи тысяч лет не веришь?.. Так, Зосима?..

– Так, государь…

– А епископ Геннадий и иже с ним верят, настаивают… – глянул пристально и испытующе в глаза игумена. – Что же ты, Зосима, с еретиками заодно?.. Те тоже не верят в конец света… Но то ведь еретики… Неужто ты с ними заодно, Зосима?…

Зосима даже прикрыл глаза веками, не в силах больше выдерживать взгляд государя, в раздумьях – чтобы бы это значило? Странные речи его о конце света, о еретиках и их неуемном преследователе Геннадии.

– Не с ними, государь… – выдохнул из себя Зосима. – …Но и с Геннадием не согласен… Лют больно епископ… Крови жаждет, казни святейшей инквизиции латинян не дают ему покоя…

– Ну, а ты?..

– Геннадий всех без разбору вольнодумцев, в том числе и тех, кто не верит в конец света, обвинил в принадлежности к секте тайных иудеев, в «ереси жидовской», требуя для них смертной казни…

– Ты против этого?..

Зосима только на один миг задержался с ответом, но твёрдо сказал:

– Против…

Государь положил ему руку на плечо и сказал негромко с подчеркнутым значением:

– Вот потому я и хочу поставить тебя, Зосима, на митрополичий престол. Поставь я Геннадия, он такого бы наломал в своём усердии угнаться за «шпанским королём» и латинскими инквизиторами в поисках ереси… – усмехнулся, вспомнив старые церковные дела давно минувших дней. – …На последних временах четверть века тому назад ещё покойный митрополит Феодосий свихнулся. Правда, надо отдать ему должное, инакомыслящих не преследовал, скорее журил, зато корыстолюбцев гнал из церкви взашей… – Снова пытливо поглядел в глаза Зосиме. – Наверное, мучаешься вопросами, чего это к тебе государь зачастил… Правильно разумеешь, если решил, что государь хочет жить в ладу со своей совестью… Неспокойной она была, когда раздрай у меня с Геронтием вышел… Задумал я его убрать из митрополитов, раз он в монастырь решил от меня сбежать, чтобы досадить мне… Помнишь, было такое?..

– Помню… – тихо ответил Зосима, пытаясь разобраться хоть как-то, в какое русло сворачивает беседа.

– Слышал, небось, перед тем, как я решился низложить Геронтия, снесся я со старцем Паисием Ярославовым их Кирилло-Белозерского монастыря. Попросил этого великого книжника принять сан митрополита. А кирилловский старец взял и отказался от такой чести. Почему – не объяснил, но в своей обители, как мне передали такую горькую фразу государю в укор бросил: «Не гоже на несчастье других своё счастье делать». Мол, живой и несчастный Геронтий, согнанный с престола, не принесёт счастья старцу-книжнику Паисию, возведенному на митрополичье. И после этого преподанного Паисием урока поехал я на поклон к Геронтию просить того возвращаться на престол. Нет уже и Геронтия, и Паисия. И сына Ивана тоже нет. А я здесь у тебя в Симоновом снова. Вот так.

Про умершего сына и про свой второй визит в Симонов после отцовской трагедии государь сказал с такой болью в душе и голосе, что у самого Зосимы в глазах помутилось. Наверное, тяжело дались государю поездки «на поклон» и к Геронтию, и к Паисию, и к нему, чернецу безвестному Зосиме в Симонов монастырь на окраине столицы. Почувствовал кожей Зосима, что неспроста государь поставил на него. Может, хорошо наслышан государь о нем Зосиме, своем единомышленнике, от протоирея Алексия, который до конца своей жизни пользовался великой доверенностью государевой…

И ещё подумал Зосима, что недаром государь дотошно спрашивал его об отношении к концу света. Сам-то государь, конечно, знал, как побороть страхи ожидания через несколько месяцев 7000 года от сотворения мира и связанного с этим годом конца света. Государь приказал составить новые Пасхалии, поскольку старые пасхальные таблицы были доведены лишь до 7000 года. Незадолго до смерти Ивана Младого им и Софьей в Москву был приглашен ученый медик из Любека Никола Булев, который, став придворным лекарем, должен был помочь московским священникам в составлении новых Пасхалий.

После таинственной смерти своего единомышленника протоирея Алексия-Авраама, игумен Зосима был хорошо информирован от московских священников, что латинянин Булев открыто отстаивал идею униатства и выступал рьяным противником «жидовской» ереси. Попав на службу к Геннадию, доктор по заказу последнего начал переводить с латинского языка сочинение Самуила Евреина против иудаизма и ереси тайных иудеев. Из всего этого Зосима мог сделать вывод, что спор Геннадия с тайными иудеями во главе с Алексием с плоскости конца света в 7000 году плавно переместился в плоскость противопоставления ученого латинства древней иудейской мудрости. На подходе были вопрос о терпимом или нетерпимом отношении к симонии (продаже и покупке церковных должностей и духовных санов), а также жесткий спор церковного стяжательства с нестяжательством…

Зосима понял, что, государю в силу разных причин нужен был баланс интересов ортодоксов во главе с Геннадием, скрытых и явных латинян, оказывающих сильнейшее влияние на новгородского епископа и его присных, и «еретиков» с вольнодумцами, только что лишившихся своего наставника Алексия. При постановке на митрополичье Геннадия или его приспешников, баланс нарушался, и это грозило государю неизвестными последствиями в церковной и государственной жизни Руси. И так врагов у Москвы не счесть, один король Казимир Литовский чего стоит. А тут ещё своя династическая замятня: государь не вечен, двор и бояре раскололись, одна половина за старую великую княгиню-римлянку Софью с 12-летни сыном-наследником Василием, другая – за великую княгиню Елену, потворствующую еретикам, с 7-летним Дмитрием-внуком.

Государь испытующе глядел на игумена. Зосима не стал испытывать терпения государя.

– Раз государь хочет меня видеть владыкой на престоле, пусть будет на то его княжья воля и выбор епископов…

– Ну, и слава Богу… – с излишней строгостью и серьёзностью промолвил государь… – Держись и не крушись… Знай, что доброе мнение отца Алексия многого стоило… Перед смертью он за тебя ратовал, именно тебя хотел видеть на престоле. Ты понимаешь, что мнением и подмогой Алексия я всегда дорожил. Без него бы Новгород так быстро не присоединили, Казимира бы не напугали заговорами русской и иудейской партий в Литве, союз с Менгли-Гиреем не укрепили бы… Но к тебе, Зосима, я и сам давно приглядывался, не важно – кто-то за тебя, а кто-то против… А для меня важно скорее то, что тебе хочется не власть владыки над людьми иметь, не превыше других стать, а войти в их положение, в том числе и государево положение, потерявшего только что своего любимого сына, победителя татар…

Зосима снова глядел на согбенную спину государя и почему-то подумал о том, что безвестный симоновский монах понадобился в последних временах русскому государю на митрополичьем престоле. О том, что государь в своём горе отцы, безвременно потерявшего сына назвал своего любимца сына, соправителя «победителем тата», так же, как когда-то называли Дмитрия Донского. Никогда государь не называл себя «победителем татар», как именовали прадеда, а вот сына так назвал. Значит, гордился им и горевал безмерно, что престол неизвестно кому передавать, Дмитрию-внуку или Василию. «Как такому государю в окруженье латинян и еретиков не помочь на митрополичьем престоле, выбрать то, что Руси святой надобно?.. Чтобы пропасть смуты и тоски с отчаянием внутрь себя и в кромешную глубь не засосала…» – подумал грешный старец, ставший вдруг неожиданно для всех и для себя тоже по странной, но неукоснительной княжьей воле митрополитом русской православной церкви