Вспомните, ребята, вспомните, ребята,
Разве это выразить словами,
Как они стояли у военкомата
С бритыми навечно головами.
Вспомним их сегодня всех до одного,
Вымостивших страшную дорогу.
Скоро кроме нас уже не будет никого,
Кто вместе с ними слушал первую тревогу.
И, когда над ними грянул смертный гром
Трубами районного оркестра,
Мы глотали звуки ярости и муки,
Чтоб хотя бы музыка воскресла!
 

Дмитрий Сухарев

Глава 1

28 декабря 1941 года. Москва

В себя я прихожу от какого-то неудобства. Не сразу понимаю, что это: состояние, как с бодуна, когда мало что соображаешь и помнишь. Первым приходит осознание, что хочется в туалет – стравить давление в клапанах. Только где я – вот в чём вопрос. И где здесь туалет, кстати?

Открываю глаза – надо мной белый потолок и солнечный зайчик. Потолок, кстати, высокий. Тянет морозной свежестью – видимо, открыто окно или форточка. Пытаюсь встать, но ничего не получается. Да, а что со мной произошло? Кроме этого пытаюсь вспомнить и кто я такой. В голове крутятся две разные личности, и вроде каждая из них я. Я что, шизофреник^[1]?

Наконец мои мозги приходят в норму, и я всё вспоминаю. Вспоминаю, что теперь я полковник Игорь Николаевич Прохоров, а вторая моя половина осталась в прошлой жизни и прошлом мире. Вспоминаю и разрыв снаряда неподалёку. И сразу пронзает испуг: я что, парализован?! Сжимаю пальцы рук – работают. Пытаюсь проделать то же с ногами – одна из них неподвижна, другую удаётся слегка согнуть в колене. Ух, нет, тело слушается, пускай плохо, но тем не менее. Вот только сил приподняться у меня нет.

Тут до меня доходит, что в палате – а где я ещё могу быть, спрашивается? – работает тарелка радио и Левитан зачитывает очередную сводку Совинформбюро. Жаль, я не историк, а потому понять, как изменилась от моего вмешательства история, я не могу. Разве что остались в живых некоторые командиры, да немцев остановили чуть ли не в сотне километров от Москвы.

Тут открывается дверь, и в палату входит санитарка. Ну что можно сказать? Я пропал. Смотрю в её зелёные колдовские глаза, на тонкие, красивые черты лица, и хочется только любоваться всем этим, как произведением искусства. Пытаюсь с ней заговорить, но в горле пересохло, так что в итоге получается лишь нечленораздельный хрип.

– Вы очнулись?! – слышу радостный возглас санитарки. – Сейчас, миленький, сейчас, потерпи чуть-чуть.

Санитарка бросается к тумбочке и, взяв поилку, поит меня, при этом одной рукой приподнимая мне голову, чтобы мне было удобнее. Делаю несколько жадных глотков, и сразу становится легче, а главное, теперь я могу нормально говорить, пускай медленно и тихо, но все же.

– Сестричка, мне бы в туалет, помоги встать, будь добра.

– Забудьте, больной! Вы ещё очень слабы, вам нельзя вставать.

– Да у меня сейчас пузырь лопнет.

Санитарка наклоняется и, что-то взяв под кроватью, суёт мне под одеяло. И тут я понимаю, что это утка, и санитарка уже пристраивает её под моего шалуна. Стыдно – не то слово. Санитарка-то совсем молодая. И как мне после такого с ней говорить, а тем более ухаживать за ней?

– Ну же, давайте, не стесняйтесь, – говорит она мне.

А терпеть нет больше мочи, и я делаю это в утку. Делаю, а сам готов под землю от стыда провалиться, да только выхода другого у меня нет. Заканчиваю, и санитарка ловко выдёргивает утку. А я с ужасом думаю: что делать, когда мне по-большому приспичит? И ведь никуда не денешься. Одна надежда, что силы быстро вернутся, и я смогу сам ходить в туалет.

А санитарка тем временем шустро уносится из палаты, однако через пять минут возвращается снова, но уже не одна, а с врачом. Уставший мужик лет под сорок, хотя могу и ошибаться, осматривает меня, проверяет реакцию конечностей, делает ещё несколько только ему понятных манипуляций.

– Доктор, долго мне ещё так бревном лежать?

– Думаю, недолго: рефлексы у вас в норме, раны заживают хорошо, без осложнений. Надеюсь, через недельку вы уже сможете вставать, но лежать вам у нас всё равно не меньше месяца. Большего пока вам сказать не могу.

Хреновато. Хотя, с другой стороны, могло быть и хуже, причём намного. Делать нечего, остаётся только лежать и выздоравливать.

Встать я смог через три дня и, хоть и с трудом, доковылял до туалета. Счастья было полные штаны. Это как раз был Новый год. Силы понемногу прибывали.

А второго января ко мне пришли Неверов и Коржов. С собой принесли небольшую передачу в бумажном пакете, но меня больше интересовали новости: как там мой полк, а главное, кто им сейчас командует.

– Сергей Иванович, не томи, кто сейчас на полку, ты?

– Нет, командир, когда тебя ранило, через день прислали полковника Громова.

– И как? Как он командует? Потери большие?

– Потери существенные, но его вины в этом нет. Думаю, и у тебя они тоже были бы. Мы в наступление пошли, а там всегда потери больше. Но Громов людей бережёт, просто так под пули не гонит. Хороший командир. Хотя я, честно говоря, надеялся, что поставят меня.

– Много потеряли?

– Примерно треть личного состава и половину техники, в основном бронетранспортёры – и так ломаются, и в бою их жгут. Мы, конечно, стараемся новые добывать и старые ремонтировать, но тяжело. Это летом нам раздолье было, а сейчас трудно, примерно четверти брони не хватает до штата. Да, тебе все наши привет передают и желают скорейшего выздоровления.

– Спасибо. Вы где сейчас?

– Снова под Брянском, хотя уже пришёл приказ возвращаться в Москву на пополнение и переформирование.

– Какое переформирование?

– Да бес его знает, на следующей неделе будет ясно. Мы, собственно, сегодня приезжали новые казармы смотреть, куда нас определяют, вот воспользовались оказией и к тебе заскочили. Так что жди нас через неделю снова в гости, и не нас одних.

Долго нам разговаривать не дали: моего начштаба с начальником разведки выгнали взашей. Жаль, что мало поговорили, но главное я узнал: полк относительно цел и будет отведён на отдых и пополнение. И да, стоят сейчас под Брянском, а его вроде гораздо позже освободили^[2].

Главное, что ближе двухсот километров от Москвы немцев нет, так что линия обороны проходила по линии Тверь – Ржев – Вязьма – Ефремов. Я лишь примерно представляю себе эту линию, а главное, не знаю, что было в моём времени захвачено немцами, а что нет. Радует лишь то, что полк хоть и понёс потери, но сохранился и его переводят в Москву. Правда, на сколько, неизвестно, и, думаю, долго ему тут задержаться не дадут.

Через две недели меня снова пришли навестить Неверов и Коржов, и от них я узнал последние новости о моём полке. А новости – хоть стой, хоть падай; хорошо, что я и так лежу. Это было как пыльным мешком по голове.

Короче, мой полк переформировывается в дивизию. В первый момент я просто впал в ступор – а кто командовать будет? Или Громова на первый полк, а я буду, как выйду из госпиталя, второй полк формировать?

Неверов мне всё разъяснил, он сам это только вчера узнал, когда его вызвали в отдел кадров. С учетом наших успехов, как в рейдах, так и сначала в обороне, а потом и в наступлении, высокое начальство решило на основе моего полка создать отдельную механизированную дивизию, которая будет подчиняться лично Ставке. Вот такие пироги с котятами. Полковник Громов, который принял командование полком, так и останется его командиром. Командовать вторым полком, который будет сформирован здесь, в Москве, будет полковник Брагин, а я назначаюсь командиром этой дивизии.

И вот что теперь с этим делать? Во-первых, я не уверен, что справлюсь, знаний не хватает, а во-вторых, это же сколько у меня завистников появится. И так уже очень многие косо смотрели, считая меня выскочкой. Ещё бы, в двадцать три года уже полковник и командир отдельного полка, а теперь и вовсе командир дивизии. Я бы, честно говоря, охотнее остался командиром отдельного полка, хотя бы год ещё, глядишь, страсти поутихли бы, но от меня это не зависит, к сожалению. Ведь не пойдёшь к начальству с просьбой: а отыграйте вы, пожалуйста, всё назад, оставьте меня командиром отдельного полка. Теперь вся жизнь будет как на вулкане, в любой момент взорваться может. Ведь чем выше заберёшься, тем больнее падать. А добрые души, что помогут мне упасть, найдутся, даже наверняка в очередь выстроятся.

Сослуживцы ушли, а я остался в смятении, так как подобной новости совсем не ожидал.

С санитаркой, которую звали Люда, у меня сложились отличные отношения. Меня только смущало, что она подсовывала под меня утку, когда я не мог вставать с кровати, я откровенно стыдился этого. Однако Люда ничем не показывала, что её это тяготило, и меня за это не презирала, более того, я ей, похоже, тоже понравился, так что у нас потихоньку созревала любовь-морковь. Кстати, фигурка у неё тоже оказалась обалденной, всё было исключительно в моём вкусе.

Вот так я и поправлялся. Время летело быстро, хотя, считай, единственным моим развлечением была тарелка репродуктора на стене палаты, которая всегда работала. Прошёл январь, я уже уверенно ходил, раны затянулись, и с меня сняли повязки (хорошо ещё, что обошлось без переломов). Так что в середине февраля меня наконец выписали из госпиталя и даже дали десять дней отпуска для поправки здоровья.

Вот честное слово, я не знал, что с ним делать. Мой реципиент был, как и я, сиротой, как я позже выяснил, и для меня это стало отличной новостью. Казалось бы, что в том хорошего, что ты сирота? В обычной жизни действительно ничего хорошего, но в моём случае это преимущество. Останься со мной память прежнего Игоря Прохорова, наличие семьи, в принципе, не доставило бы мне неудобств, но в моем случае это были бы совсем чужие люди.

Поэтому вместо того чтобы использовать этот отпуск, я отправился в расположение уже своей дивизии. Вернее, сначала явился в отдел кадров армии, где мне поменяли удостоверение, а также дали официальное направление в дивизию. Вот я и явился туда нежданчиком, причём добираться пришлось самому, хорошо хоть дивизия располагалась непосредственно в Москве.

На входе в расположение стоял незнакомый боец. Конечно, я не мог знать в лицо всех своих бойцов, но вот они меня знали, а этот – нет. Значит, новенький, так как, по словам майора Неверова, тут располагалась только моя дивизия. Часовой остановил меня, после чего вызвал разводящего. Качать права я не стал: часовой действовал правильно – увидев незнакомого командира, не имеющего права на проход, вызвал разводящего. Мне даже ждать не пришлось, это ведь не полевой лагерь, тут был настоящий контрольно-пропускной пункт, и разводящий вышел сразу. Вот только он тоже оказался новеньким.

Пришлось мне ждать на КПП, пока не прибежал дежурный по части, который оказался из старичков и прекрасно меня знал, как и я его. Едва увидев меня, он сразу перешёл на строевой шаг и, остановившись передо мной, отдал честь и доложил всё по уставу. Часовой с разводящим слегка струхнули, когда поняли, что не пустили в расположение части самого комдива, но я, повернувшись к ним, лишь поблагодарил за правильное несение службы. А что, ходят тут всякие, а потом страусы пропадают^[3]. А если бы вместо меня оказался немецкий шпион в нашей форме, тогда что?

Вот так я и попал в свою дивизию. Прямо с КПП прошёл в штаб, где и состоялась радостная встреча с сослуживцами, хотя много было и новых лиц. К сожалению, среди погибших были и командиры, так что кроме командиров вновь формируемого полка были и те, кто пришёл на смену выбывшим. Я познакомился со своими новыми командирами полков – на первый взгляд нормальные мужики, по крайней мере, никакого чувства неприязни при знакомстве с ними я не испытал. Надеюсь, и позже никаких разногласий у нас не возникнет.

Неверов, который стал начальником штаба дивизии (а это повыше командира полка будет), дал команду приготовить в столовой праздничный ужин для командиров. Праздновать моё возвращение будем вечером и отдельно, я же дополнил его приказ двойной наркомовской нормой для бойцов по такому случаю: пускай они тоже отпразднуют, для многих из них это будет лучше обычного праздничного ужина.