Глава 1

Амелия

— Выбери кого-то покрепче, Амелия, — шепчет Валериан мне в ухо так близко, что я чувствую его теплое дыхание на коже. — Твои пустые вены высосут его за неделю.

Я не отстраняюсь. Не даю ему этого удовольствия.

Мои пальцы лежат на краю стола из черного дерева, и я заставляю себя не сжимать их в кулак.

Перстень рода на указательном пальце жжет холодом, будто под ним вместо кожи — тонкий лед, и этот лед трескается от каждого удара сердца.

В зале Совета всегда холодно.

Сквозняк ползет по каменным плитам, ныряет под подол мантии, липнет к щиколоткам, как мокрая лента.

Запах старого воска стоит в воздухе густо, с примесью пыли и того особого, едва уловимого привкуса — как если бы сама магия здесь выдыхалась.

Валериан отступает на полшага, уже снова безупречный магистр, уже снова улыбается не мне — залу.

Он умеет улыбаться так, чтобы каждый подумал: он милостив.

Я знаю цену этой милости.

На меня смотрят.

Не как на коллегу. Не как на равную.

Как на что-то, что по ошибке еще стоит на ногах, хотя уже должно лежать под плитой вместе с теми, кто не выдержал.

Я держу спину прямо — как меч.

Плечи — на месте. Подбородок — выше, чем просит усталость.

Страху я не даю даже тени на лице.

Пусть он живет там, где ему и положено: глубоко, под ребрами, в месте, которое никто здесь не увидит.

Теодосий сидит во главе стола, словно врос в свое кресло.

Седина делает его каменным, но глаза у него живые — слишком живые для человека, который подписывает приговоры каждый день.

Он не улыбается.

— Магистр Амелия, — произносит он, и каждое слово в его голосе звучит так, будто его отполировали до холодного блеска. — Орден ждет вашего выбора.

Я медленно перевожу взгляд с Теодосия на папку перед собой.

Толстая. Тяжелая. Будто в ней не бумага, а кости.

Внутри — досье на «нулевиков».

Живые батарейки для Ритуала.

Мясо, которое называют словом, чтобы не слышать, как оно кричит.

«Мир умирает», — говорят они.

Будто это оправдывает любое уродство.

Будто когда умирает мир, можно перестать быть человеком раньше времени.

Я наклоняю голову ровно настолько, чтобы это выглядело почтением, а не уступкой.

Пальцы касаются застежки папки. Металл холодный, как вода в колодце.

— Напомню, — продолжает Теодосий, и в зале становится еще тише. — Каждый магистр обязан взять «нулевика» для Ритуала. — Его взгляд на секунду задерживается на моем перстне. — Время не на нашей стороне.

Время никогда не было на моей стороне.

Просто теперь это произносят вслух, в зале Совета, и делают вид, что это — общая беда, а не мое личное удовольствие для половины присутствующих.

Валериан скользит ближе к моему плечу — так, чтобы другие видели: он рядом, он контролирует.

Он умеет выбирать момент.

Сейчас — идеальный. Все взгляды в одну точку: на меня, на папку, на мою руку с перстнем.

— Конечно, — говорит он громче, чем нужно, — мы все понимаем, как это… тяжело.

Он делает паузу, как актер, который ждет аплодисментов.

— Особенно тем, у кого магия… — он чуть наклоняет голову, будто сочувствует, — истощается быстрее.

Слова «у кого магия» он произносит мягко, а смысл — как удар в солнечное сплетение.

Улыбка у него белая. Чистая. Непорочная.

Как снег, который скрывает яму.

Я поднимаю на него глаза.

Смотрю прямо, без ресниц, без кокетства, без просьбы.

Мой взгляд — ледяная пластина.

— Ваше беспокойство трогательно, магистр Валериан, — говорю я ровно. — Особенно учитывая, что вы никогда не ошибаетесь в чужой слабости.

В зале кто-то тихо втягивает воздух.

Кто-то — не сдерживает смешок, быстро давится им и притворяется кашлем.

Теодосий не меняется в лице.

Но его пальцы чуть сильнее сжимают край подлокотника — я замечаю.

Валериан улыбается еще шире.

Слишком красиво. Слишком спокойно.

Он наклоняется ко мне снова, как будто мы в дружеской беседе.

— Я бы на вашем месте не выбирал… проблемных, — шепчет он так, чтобы слышала только я. — Вам и без того тяжело удержаться на поверхности.

Вот оно.

Не угроза. Не прямой удар.

Тонкая игла, которую он хочет оставить под кожей, чтобы я сама потом дергалась от нее ночью.

Я не дергаюсь.

Пусть игла ломается о кость.

Под перстнем холод становится острее — будто кто-то снаружи, невидимый, сжимает мой палец в тисках.

Я позволяю боли пройти по руке, до локтя, до плеча, и там — останавливаю.

Я не вздрагиваю.

Если мне суждено пасть, думаю я, я не упаду на колени перед этим залом.

И уж точно не дам Валериану выбрать за меня мою смерть.

Я раскрываю папку.

Бумага шуршит сухо — как листья, которые давно умерли и не хотят признавать это.

Строки, цифры, печати.

Имена, происхождение, приговоры.

Слово «нулевик» повторяется, как клеймо.

Я читаю.

Не спеша. Не потому что выбираю тщательно, а потому что здесь скорость — тоже слабость.

Покажи, что тебе не терпится, — значит, ты боишься.

Я не боюсь.

Я просто считаю ходы.

Теодосий молчит, давая мне пространство.

Валериан, наоборот, будто нарочно шевелится рядом, скрипит тканью мантии, напоминает о своем присутствии.

Он хочет, чтобы я чувствовала его — как тень за спиной.

Я делаю вид, что его нет.

На первой странице — крепкий мужчина с пустым взглядом.

«Подходит для стабильной отдачи».

Как мешок зерна.

Дальше — юноша, слишком худой, слишком белый.

«Легко ломается».

Они пишут это так же буднично, как «легко переносит дорогу».

Я переворачиваю страницу за страницей.

Грудь не поднимается выше, чем нужно.

Глаза не задерживаются на лицах дольше, чем требует приличие.

Пусть думают, что я умею быть камнем.

Но внутри я слышу другое: мир умирает, и они хотят, чтобы мы питались смертью, чтобы продлить агонию еще на пару лет.

И самое мерзкое — в этом есть логика.

Когда воздух кончается, люди хватают любой сосуд.

Я — сосуд.

И я должна выбрать свой.

— Вам нужна помощь? — спрашивает Валериан вслух, и в этом «помощь» звучит сладко, как яд.

Я не поднимаю головы.

— Нет.

Одно слово.

Короткое, как хлопок двери.

Я чувствую, как в зале меняются взгляды.

Кто-то ждет, что я возьму «безопасный» вариант: тихого, покладистого, такого, кого легко высосать и выбросить.

Кто-то — что я дрогну.

Теодосий, думаю, просто хочет, чтобы процедура закончилась.

Процедура.

Ритуал.

Мир.

Орден.

Слова, за которыми они прячут чужую кровь.

Я листаю дальше.

Даю себе время — и не потому что сомневаюсь.

Потому что сейчас я выбираю не человека.

Я выбираю последствия.

Мой перстень снова отзывается холодом, и мне на секунду кажется, что он вгрызается в палец зубами.

Это напоминание: магия уходит.

Мой род, моя кровь, мой статус — все это может оказаться пустой оболочкой, если я оступлюсь.

Хорошо.

Пусть оболочка станет броней.

Я нахожу досье, которое не вписывается в аккуратную вереницу «подходит/не подходит».

На обложке — печать темнее остальных.

И слово, которое Орден любит не меньше, чем «нулевик»: «опасен».

ЛИРАС.

Фамилии нет.

Только имя — как удар.

Внутри — короткие строки, и каждая из них царапает:

«Убийца».

«Дикарь».

«Непокорен».

Я останавливаюсь на этих словах.

Пальцы чуть сильнее прижимают бумагу к столу — и я тут же отпускаю, будто это не я.

Тепла в ладони нет. Только холод от перстня.

Валериан наклоняется, пытаясь увидеть, на чем я задержалась.

Я ощущаю это боковым зрением, как движение лезвия рядом с кожей.

Он не должен понять раньше времени.

Я читаю дальше, не меняя выражения лица.

Сухие факты: происхождение неизвестно, содержание — усиленное, поведение — агрессивное.

Он не просит милости. Он не умеет ее просить.

И вдруг я ясно вижу картину — не как пророчество, а как расчет.

Я выбираю «безопасного» — и через неделю Валериан будет шептать мне новые гадости, смеяться над тем, как легко я сдаюсь системе.

Я выбираю «удобного» — и Орден получает очередную послушную магистершу, которая делает, что велено, пока внутри у нее гниет отвращение.

А если я выбираю зверя…

Если я беру себе «проблему»…

То эта проблема становится общей.

Пусть они подавятся моим выбором.

Пусть каждый раз, когда они будут смотреть на меня, вспоминают: я могу быть опасной.

Даже если у меня «пустые вены».

Страх пытается поднять голову — тихо, изнутри.

Что если зверь разорвет меня первой?

Что если я сама подпишу себе конец?

Я прижимаю этот страх обратно, как прижимают пальцем пламя свечи, чтобы оно не дернулось.

Больно.

Но свеча гаснет.

Мне и так нечего терять.

Значит, я могу позволить себе роскошь — риск.

— Магистр Амелия, — голос Теодосия мягче, чем прежде, но это не забота, это предупреждение. — Время.

Я закрываю досье Лираса.

Не резко. Не демонстративно.

Просто — как ставят точку.

И достаю документ для подписи.

Пергамент плотный, внизу — место для имени.

Чернила уже готовы в маленькой черной чаше, пахнут металлом.

Я беру перо.

Оно холодит пальцы так же, как перстень.

Мне кажется, что я держу не перо, а нож, который сейчас войдет в ладонь.

— Вы определились? — Валериан спрашивает почти ласково.

Он хочет поймать меня на секунде сомнения, на дрожи в голосе.

Он хочет видеть, как я падаю.

Я поднимаю на него глаза.

Внутри — ледяная ярость, ровная, как гладь замерзшего озера.

Снаружи — спокойствие.

— Да, — говорю я.

И подписываю.

Мое имя ложится на бумагу без рывка, без ошибки.

Рука не дрожит.

Пусть удивляются.

Я чувствую, как в зале на мгновение меняется воздух.

Сквозняк не исчезает, но становится будто тоньше — как если бы сама реальность задержала дыхание.

Теодосий протягивает руку, и я передаю документ ему.

Он читает имя выбранного.

Его брови едва заметно поднимаются.

Единственная реакция, которую он позволяет себе.

— Лирас, — произносит он.

Слово падает на стол тяжелее, чем печать.

Валериан замирает.

Всего на долю секунды — но я вижу.

Его улыбка трескается изнутри, как стекло под перепадом температуры.

— Интересный выбор, — говорит он наконец, и голос у него все еще гладкий, но в нем появляется тонкая нотка, которую он не успевает спрятать.

Раздражение.

Я слегка наклоняю голову.

Не как подчиненная.

Как хищница, которая признала другого хищника — и все равно идет вперед.

— Мне показалось уместным, — отвечаю я.

Пальцы на столе снова неподвижны.

Спина — прямая, как меч.

Но под кожей, в глубине, все уже сдвинулось: я больше не изгой, которого можно толкнуть плечом.

Я — та, кто взяла себе монстра.

И теперь каждый, кто хотел моего падения, должен учитывать монстра в расчетах.

Теодосий складывает документ, ставит свою отметку.

Бумага хрустит, как сухая ветка.

— Решение принято, — говорит он. — Магистр Амелия, Орден обеспечит вам… — он делает микропаузу, — доставку выбранного «нулевика».

«Обеспечит» — еще одно слово, за которым прячется чужая кровь.

Я не моргаю.

— Обеспечьте, — говорю я.