Глава

Я помню момент своего рождения. Это не было болью, скорее — резким, ослепляющим щелчком топологии. Меня вырезали из бесконечной бумажной ленты, концы которой ловкий демиург соединил с пугающей простотой: перевернул один на сто восемьдесят градусов и склеил. Так я стал листом Мебиуса.

У меня была всего одна сторона и всего один край. Я был парадоксом, воплощенным в материи. И самым страшным моим проклятием стала абсолютная конечность моего пути.

Первые циклы я ликовал. О, этот восторг первооткрывателя! Я отталкивался от того, что считал полом, делал шаг, другой, пролетал над мерцающими звездами моей внутренней вселенной и вдруг обнаруживал, что под моими ногами теперь потолок. Еще шаг — и то, что было внешней поверхностью, становилось внутренней. «Свободен, свободен, свободен…» — пел я, скользя по единственному непрерывному краю. Мне казалось, что я обрел вечность. Мир был плоским, идеальным, двухмерным. Горизонт манил своей недосягаемостью, обещая новые пейзажи. Я бежал к нему, вкладывая в каждый шаг всю жажду познания, но горизонт всегда оставался ровно в одном шаге от меня. А потом пейзаж начал удручающе повторяться. Каждая царапина на моем теле, каждая звезда в нарисованном небе — всё возвращалось с геометрической точностью.

Я пришел в ту же точку, откуда вышел. Не просто похожую, а ту же самую. Мой мир оказался петлей.

— Эй, вы там, наверху! — закричал я в серое ничто за пределами моего края. — Куда нас загнали? Это тюрьма! Циклическая камера пыток!

В ответ тишина звенела громче любого колокола. Тишина Создателя — самый тяжелый строительный материал во Вселенной. Она давит сильнее любой гравитации.

Конец ознакомительного фрагмента.