Солнце висит в зените нестерпимым, слепящим диском. В его лучах июльский воздух густеет, превращаясь в прозрачную патоку, и течет, стелется над выгоревшей стерней, дрожит и стремительно уходит вверх, к белесому, выцветшему небу. Наша старая арба, скрипя несмазанной осью, медленно ползет по чистому полю. Колеса утопают в мягкой, горячей пыли, и за нами тянется густой, неподвижный шлейф.

Все устали. Отец, идущий по правую руку, тяжело опирается на оглоблю, его рубаха на спине потемнела от пота. А я, раскинув руки, лежу в ворохе сухой, золотистой соломы. Она колет голые пятки и пахнет так, что кружится голова: печеным хлебом, диким медом, сухой полынью и абсолютной, звенящей безмятежностью.

В синеве, такой глубокой, что кажется, будто небо можно зачерпнуть ладонями, заливается жаворонок. Его песня тонет в густом мареве, но я слышу каждую трель. Я уже большой. Мне то ли два, то ли три годика — точно никто не считал, дни тогда не делились на цифры, они просто текли, как этот расплавленный воздух.

— Смотрите, озеро! — голос матери звенит над полем, чистый и прохладный, как глоток родниковой воды. — Быстрее, родненькие!

Словно услышав ее, пара гнедых волов, мотнув тяжелыми рогами, резво ускоряет шаг. Арба дергается, солома подо мной приходит в движение, щекочет шею. Сердце замирает от этой скорости, от предвкушения чего-то огромного и прекрасного. Мы спускаемся в низинку, и сухой жар степи сменяется влажной прохладой. Камыши расступаются, и перед нами распахивается синяя, слепящая гладь.

Отец распрягает уставших животных, подводя их к воде. Они шумно фыркают, опуская морды, и по озеру расходятся широкие круги. Я сползаю с телеги. Земля здесь другая — мягкая, пружинящая, усыпанная мелкой ракушкой.

Конец ознакомительного фрагмента.