Глава

Здесь закончилась власть Мордовецкого, а с ней и бетонная дорожка, ровная, как стрела, вдоль вычурных особняков. Дальше начинался другой мир: дикий, пахнущий смолой и сырой землей. Здесь властвовал только сосновый бор, изрытый старыми окопами, и узкая тропинка, петлявшая так, как бог на душу положит.

Я осторожно ступал по пружинящему ковру из прошлогодних шишек, чувствуя под подошвами их твердую, отполированную временем плоть. Я наблюдал за природой. Она дышала тяжело, с надрывом, словно старик, уставший от долгой жизни. Ветер шевелил кроны вековых сосен, и казалось, что лес тяжело вздыхает, приговаривая скрипучим голосом: «Я-то что? На мне все раны заживут — оставят лишь фантомы. А вот на вас — никогда».

Легкий ветерок, проказник и вечный странник, подул со стороны невидимой отсюда реки. Он поиграл с первыми желтыми листьями, коснулся верхушек полевых цветов и умчался в далекие края — свободный, неуловимый и большой затейник. Тропинка оборвалась так же внезапно, как и началась, переходя в широкую, залитую солнцем поляну. И тут же пространство вокруг наполнилось звуками из другого измерения: я услышал заливистый детский смех, ребячий гомон и строгий, командный голос вожатого: «На линейку становись! Равняйсь! Смирно!».

— Здесь раньше что было? — спросил я свою спутницу Анастасию.

Конец ознакомительного фрагмента.