Глава

Свинцовый ноябрь Курского вокзала давил на виски не хуже свинцовой защиты в старом реакторном зале. Мне тридцать два, а в кармане тяжелого, пропахшего больницей пиджака лежал рецепт. Бумажка, на которой каллиграфическим почерком врача выведен мой приговор. Я так и не решился отнести его в аптеку. Зачем? Лекарство лишь продлит агонию, но не вернет мне то, что забрала ядерная физика. Она сожрала меня не радиацией — невидимые частицы не оставили на мне ни ожогов, ни следов. Она разрушила мою красную фабрику жизни.

Сначала было величие. Выполнение правительственного задания, от которого зависело, будет ли у страны будущее. Мы стояли на острие науки, там, где материя распадается на чистую энергию. Я помню тот день, когда мы впервые зафиксировали рождение странного мезона. Мы пили технический спирт прямо в пультовой, обнимались, грязные и счастливые. Мы делали щит Родины.

Потом пришла тихая, предательская любовь. Любовь к позитронам, нейтрино и странным частицам. Я перестал видеть в них инструмент. Я видел в них поэзию. А поэзия, как и высокая наука, требует абсолютной жертвы.

Родина-мать забрала у меня всё: здоровье, превратив мои кости в хрупкое стекло, право на семью, право на завтрашний рассвет. Взамен она дала мне свободу. Свободу умирать на мокром, продуваемом всеми ветрами перроне.

Я смотрю на электронное табло. Зеленые цифры равнодушно отсчитывают минуты. Мой поезд — «навсегда, откуда возврата нет». Билет до станции, название которой не пишут на кассах. Я уже чувствовал запах потустороннего мира.

У табло, прямо на грязном, затоптанном сотнями тысяч ног кафеле, стояли цыгане. Пестрые юбки, медь монист, запах дешевых духов и немытого, но живого человеческого тела. Они были здесь инородным, слишком ярким пятном на фоне серого бетона и серых лиц. И вдруг время замедлилось. Словно воздух стал густым, как стекло.

Конец ознакомительного фрагмента.