Глава

Утренний свет, еще прохладный и сизый, с трудом пробивался сквозь пыльное стекло мансарды, но для него этот день уже наступил. В центре комнаты, подобно алтарю, стоял старый дубовый мольберт. На нем, туго натянутый на подрамник, ждал белый холст.

Ослепительно белый. Чистый.

Он казался хрупким, как первый лед на осенней луже, и одновременно пугающе бесконечным, как слеза ребенка — в ней ведь тоже отражается целый, еще не испорченный мир. Холст не был просто куском загрунтованного льна. Он был его, этот холст. Его исповедь. Его приговор. Но в то же время он принадлежал и им — тем, кто стоял за спиной невидимой толпой, дышал в затылок и ждал. И вам, случайным зрителям, которые однажды остановятся перед рамой в галерее.

Краски с кистями, небрежно брошенные на старый табурет, казались кощунством на фоне этой первозданной белизны. Засохшие комки сиены, выдавленный прямо из тюбика, без палитры, кармин, золотистый кадмий. Они пахли льняным маслом, скипидаром и несбывшимися надеждами.

— Ну что, художник? — спросил он сам себя вслух, и голос в пустой мансарде прозвучал хрипло. — Готов изобразить?

Он шагнул к мольберту. Задрожала рука. Не от страха перед чистым листом — этот страх он давно научился в себе давить. Задрожала от понимания, что сейчас придется говорить правду. А правда у каждого своя, и за чужую, глянцевую и удобную, платят аплодисментами. За свою — платят одиночеством.

Конец ознакомительного фрагмента.