Глава

Глубокая осень. За брезентовым пологом палатки не видно горизонта — лишь бесконечная серая хмарь и шум дождя, которому, казалось, нет конца. Наш лагерь превратился в архипелаг посреди разлившейся грязи. Палатки стоят в ледяной воде по колено, сапоги чавкают при каждом шаге, а от сырости не спасает даже шерстяное белье. Молодой казахский мальчишка-связист сидел у входа, поджав ноги, и пел заунывную песню на своём языке. Мы не понимали слов, но мелодия была такой пронзительной и чистой, что всё становилось ясно без перевода. Она была о любви. О той самой, большой и горькой, которая приходит именно тогда, когда вокруг рушится привычный мир.

Крик подполковника Якушева резко оборвал эту тонкую нить грёз, вернув нас на суровую землю.

— Ты не прапорщик, а преступник! — гремел он над плацем, превратившимся в болото. — Щиты для палаток пропил и оправдываешься!

Молодой офицер побледнел, но нашёл в себе силы огрызнуться:

— Не пропил, а продал! И всё верну... завтра.

Нам было уже всё равно. Мысль о том, что кто-то просто пытался выжить или заработать пару лишних рублей в этом аду, казалась мелочной. Напряжение спало так же быстро, как и возникло. Мысли текли лениво, вязко, словно эта грязь под ногами. Но они бежали, бежали и прибежали к одному простому выводу: «Я построю свой мир». Он будет лучшим из лучших. Там не будет ни этой сырости, ни этого начальственного ора. Главное в нём будет другое. Любовь.

Конец ознакомительного фрагмента.