Глава

Наш дом стоял на самом краю большого села, там, где кончались плетеные заборы и начиналась настоящая воля. Сразу за огородом клонились под тяжестью росы седые метелки лугового мятлика, а дальше плотной стеной вставал старый лес. Но самым волшебным местом была не чаща, а пологий склон перед ней — огромная кленовая роща, изрезанная зарослями дикой орешины, бузины и густой малины. Сквозь этот зеленый лабиринт петляла едва заметная тропинка. Она жила своей жизнью: то ныряла в прохладный овраг, пахнущий прелой листвой и сыростью, то взбиралась на солнечный пригорок, поросший земляникой.

Место это было сказочное, особенно осенью. Когда ночи становились холодными, клены вспыхивали последней отчаянной красотой. Их листья, багряные, лимонные и цвета старой бронзы, поражали своим великолепием. Они кружились от самого легкого ветерка, слетая с головокружительной высоты, и переливались на солнце всеми цветами радуги, словно кто-то рассыпал по земле драгоценные камни. Я мог часами лежать на спине в этом золотом ковре, глядя, как небо синеет сквозь резную крону. Набрав полную охапку самых крупных листьев, я подбрасывал их над собой. Они сыпались мне на лицо, щекотали шею, и казалось, что сам воздух танцует вокруг. «Ну же! — шептал я лесу. — Повтори танец со мной». Счастье бытия, чистое, звенящее, без единой мысли о завтрашнем дне, наполняло грудь до краев, и тогда я чувствовал себя легким, как пух. В такие минуты я срывался с места и, подобно лани, летел через овраги и ручьи в соседнюю деревню — к своему закадычному другу Павлику.

Конец ознакомительного фрагмента.