Глава 1

За окном темно, в коридорах тихо – дети спят. Разбираю сочинения, которые они писали на прошлой неделе. Тема – «Почему дети дерутся». Детский почерк, каракули, иногда смешные, иногда до слёз неправильные слова. Кто-то пишет про игрушки, кто-то про то, что обозвали, кто-то просто: «он первый начал». Где-то за стеной тикают часы, и в этой тишине кажется, что слышно даже, как нагревается нить в настольной лампе.

Дверь заскрипела. Я поднимаю голову.

На пороге стоит ребёнок. Лет трёх, не больше. В памперсе и босиком. Он смотрит на меня спокойно, деловито, подходит к столу, берёт мою бутылку с водой и так же молча выходит в коридор.

Я смотрю ему вслед. У нас в интернате дети с шести лет. Откуда здесь этот малыш?

Выхожу из-за стола – и замираю.

На полу, от двери до меня и обратно, тянутся кровавые следы. Маленькие. Детские. Они ещё не засохли – блестят в тусклом свете.

Сердце пропускает удар, и в следующую секунду я уже стою в коридоре. Как? Не помню. Ноги сами вынесли. Или просто реальность сделала шаг вперёд, перепрыгнув через несколько секунд.

Я смотрю вдоль коридора – там, в темноте, слабо светится входная дверь. Делаю шаг, другой и не понимаю, как оказался на улице.

Вокруг темно. Только узкая тропинка впереди, подсвеченная слабым светом, и на ней – те же следы. Кровавые, но теперь они будто светятся изнутри и манят за собой.

Где-то вдалеке звучит музыка. Она струится отовсюду, как запах гари – сначала не замечаешь, а потом он заполняет всё вокруг. Я делаю ещё несколько шагов, и музыка становится громче, тревожнее, басы падают откуда-то сверху, а высокая тягучая скрипка вплетается в них, заставляя воздух вибрировать.

Я иду по следам. Ветки акации тянутся ко мне, цепляются за рубашку, царапают руки, но боли нет – только нарастающая внутри тревога. Я раздвигаю их, продираюсь дальше.

Впереди показывается дом. Старый, заброшенный. Двери распахнуты настежь, окна открыты, и оттуда льётся тот самый тревожный свет.

Я захожу внутрь.

Слышу, как течёт вода. На кухне раковина полна до краёв, но вода не переливается – просто льётся и льётся, наполняя тишину своим монотонным звуком. На полу сидит тот самый мальчик. Весь в крови. Он сосредоточенно водит пальцем по дверце шкафчика, выводя круги, линии, какой-то свой узор. Будто рисует что-то важное.

Потом медленно поворачивается ко мне. В его глазах нет страха, только холодный, пустой вопрос.

– Это ты убил моих маму и папу?

Я хочу ответить – и не могу. Открываю рот, пытаясь выдавить хоть звук, но из груди вырывается только беззвучный хрип. Чувствую себя рыбой, выброшенной на берег, – так же беспомощно и судорожно ловлю ртом воздух.

Будильник.

Это просто сон. Который возвращается снова и снова, сколько я ни пытаюсь его забыть. Как старая пластинка, заезженная до дыр, – игла каждый раз натыкается на одну и ту же царапину, и мелодия обрывается на одной и той же ноте.

Мне часто снится Марк. Вернее, снится тот день, когда я нашёл его в крови с бутылкой моющего средства в руках. Во сне ему всегда три года – столько ему было, когда это случилось. Всегда просыпаюсь разбитым: майка мокрая, голова тяжёлая, в горле сухо.

Смотрю в потолок. Потихоньку возвращаюсь.

Одна мысль не отпускает: когда же это закончится? Наверное, когда найду того, кто это сделал. Пока не найду – будет сниться. Я это уже знаю.

На часах ровно семь. Выдыхаю, тянусь к тумбочке за водой – бутылка всегда там, по ночам часто хочется пить. Сломанная перегородка носа даёт о себе знать, ещё с детства, после той аварии на велосипеде. Нос выровняли, шрамов не видно, а перегородка так и осталась кривой. Всё никак не решусь на операцию: представляю эти длинные бинты в носу, каждый раз откладываю. Глупо, наверное, но столько лет уже с этим живу – привык.

Ладно, пора подниматься.

Сегодня ровно год, как не стало Быкова. Владимир Николаевич был мне как отец – тот, кто взял за руку и сказал: «Пойдешь к нам в особо тяжкие?». Значит, костюм. А костюм – это гладить рубашку. Долго, нудно, до скрипа в пальцах. Интересно, есть люди, которым это нравится? И почему до сих пор не придумали рубашки из немнущегося материала?

После такой ночи даже зарядка с турником, которая обычно приводит в чувство, не бодрит. Тело просит только одного – душа. Хочется смыть с себя этот сон, эту липкость, этот страх, который въелся в кожу.

Долго стою под прохладными струями. Вода возвращает силы, смывает невидимую кровь, но тяжесть остаётся. Главное – не думать. Отвлечься.

Телевизор по утрам обычно не смотрю, но сейчас включаю, чтобы заполнить тишину. Сплошная готовка и фитнес. Хорошо, есть детский канал – там всегда «Том и Джерри». Кот и мышь гоняются друг за другом, и в этом есть какая-то правильная простота.

Два бутерброда с чаем – всё, что могу заставить себя съесть. Даже вкуса не чувствую. Надеваю любимую темно-зелёную ветровку, выхожу на лестничную площадку.

Стоп. Надо проверить дверь. А, ладно. Там всё равно воровать нечего.

***

На улице глубоко вдыхаю. Осенний воздух прозрачный, свежий, пахнет листвой – пряно, чуть горьковато. Вроде бы помогает, но тяжесть внутри не уходит, просто отступает на задний план.

Машина вся в листьях. Чистить лень – всё равно на ходу слетят. Так и поеду.

Дорога до участка минут двадцать, если без пробок. И это время для моей любимой музыки. Только в машине можно слушать в полную силу, не боясь, что соседи постучат по батарее.

Еду по мосту. Из динамиков – голос Синатры, «Fly me to the moon». Не зная слов, кроме этой строчки, всё равно подпеваю, как умею. Окно приоткрыто, свежий воздух залетает в салон. Осенний Дон внизу – красота.

Красный светофор останавливает у выезда с моста. На соседней полосе – Опель Корса, из которой музыка гремит так, что стёкла дрожат. А я-то думал, что громко слушаю. Наивный.

За рулём Корсы девчонка лет пятнадцати. Яркий макияж, татуировки на руках. Жуёт розовую жвачку, смотрит на меня, посылает воздушный поцелуй и уезжает на жёлтый.

Я смотрю ей вслед и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Глупо, конечно. Мне двадцать семь, не семнадцать. А всё равно приятно. После всех этих снов, после утренней тяжести – простое человеческое тепло, пусть даже случайное.

Зелёный. Провожаю взглядом Корсу и трогаюсь.

***

Подъезжаю к большому серому зданию. Строгая архитектура, чувствуется – здесь сила закона. Выключаю музыку. Ростовский уголовный розыск – место, где даже стены, кажется, хранят чужие признания, а окна выходят на город, который никогда не спит спокойно. Сколько таких, как я, заходили сюда с надеждой найти правду, а выходили с тяжёлым сердцем? Здесь каждая минута может стоить чьей-то жизни, а каждая задержанная секунда – обернуться новой жертвой.

Поднимаюсь на седьмой этаж. Сегодня пятница – день отчётов. Одна кража, две пропажи подростков. Они нашлись, но в отчёте надо расписать обстоятельства. Я психолог-криминалист, но от бумаг никто не освобождал. По пятницам накрывает вал писанины, которую терпеть не могу.

В коридоре вижу Валерию. Она стоит у окна, смотрит на улицу, но когда я подхожу, поворачивается и улыбается.

– Привет! – сказал я. Валерия давно попросила общаться на «ты» – говорила, что так чувствует себя моложе. Я не спорил.

– Привет, – отвечает она спокойно. – Чайник только закипел. Да, Кость. Родин и Наумов выехали на дело, но там бытовуха – справятся сами. Отчёты на вас с Егором.

Она делает шаг ко мне и поправляет воротник моей рубашки, будто я школьник.

– Хорошо, сделаем.

– Увидимся в актовом зале. – Она ещё раз окидывает меня взглядом. – И чаще костюм надевай.

– Учту. Спасибо.

Я улыбнулся. Валерия умела замечать то, что другие пропускали. Вроде мелочь – воротник поправила, а сразу чувствуешь: ты не один. Она давно здесь работает, многое видела, но не очерствела. Редкое качество. Её напарник Наумов – полная противоположность: закрытый, немногословный, себе на уме. Но работают они слаженно, и это главное.

***

Утренний чай помог собраться, разогнал ночные кошмары, но сейчас организм просит кофе – крепкого, чёрного, чтобы развеять остатки мыслей и сосредоточиться на отчётах.

В кабинете душно, открываю окно. Включаю компьютер. Делаю глоток кофе, отставляю чашку и начинаю стучать по клавишам. Успеть бы до обеда.

Дверь открывается. Заходит Егор.

– Привет, – говорит тихо, не поднимая глаз.

– Привет, – отвечаю, поворачиваясь к нему.

Он останавливается у своего стола, смотрит куда-то в сторону, потом садится, откидывается на спинку стула и застывает, глядя в потолок.

– Как же тебе повезло, что ты не женат, – произносит он устало.

Я молчу. Если Егор заговорил сам, лучше не встревать.

– Что случилось? – спрашиваю осторожно.

Он трёт лоб ладонью, берёт со стола скрепку и начинает вертеть её в пальцах.

– Ох уж эти девчонки… – наконец выдыхает он. – То одно не так, то другое.

– Дочка? – уточняю я. – Не спит?

– Да нет, с дочкой как раз порядок. – Он качает головой и усмехается, но без веселья. – С женой поругались. Из-за ерунды, а настроение на весь день испортила.

Я киваю. Егор не из тех, кто жалуется просто так. Если уж заговорил – значит, припекло по-настоящему.

– Бывает, – говорю. – Перемелется.

– Наверное, – отвечает он негромко и смотрит в окно.

Я слушаю и думаю: а у меня так будет когда-нибудь? Или работа не оставит места?

Решаю сменить тему. Лезть в чужую семью – последнее дело.

– Родин с Наумовым на выезде, – говорю. – Там бытовуха. Но с нас отчёты.

– Хорошо, – Егор будто выдыхает с облегчением, радуясь, что можно переключиться. Смотрит на часы, поправляет рубашку и выходит.

Я возвращаюсь к клавиатуре. Минут через пять дверь открывается снова – Егор заходит, кладёт на мой стол сникерс, а сам садится за свой, разворачивая точно такой же.

– Спасибо за прошлые отчёты, – говорит негромко.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Не надо было.

– Да ладно, – отмахивается он. – Ты пока начинай, я сейчас догоню. Тем более мне сегодня пораньше надо – дочку в поликлинику вести.

***

До обеда мы провозились с отчётами. К двум часам закончили, отнесли бумаги Александру Львовичу на проверку. Я иду в актовый зал.

Свободных мест почти нет. Люди пришли сами – те, кто помнит. Год прошёл.

Елена Владимировна всё подготовила: проектор, свет, тихая музыка, чёрно-белый портрет на подставке. В зале полумрак, мягко горит экран. Трогательно. Быков вырастил хорошую дочь. Хорошо, что у моего начальника такая жена.

Минута молчания. Тишина звенит.

Первым на сцену поднимается Воронцов. Роман Павлович, начальник уголовного розыска. Он выходит к микрофону, поправляет его и несколько секунд просто смотрит в зал.

– Всем здравствуйте, – говорит он негромко. – Владимир Николаевич был человеком с большой буквы. Всю жизнь отдавал работе и семье. Сражаясь со злом, делал работу Бога – он сам так говорил. Сталкивался с разным, но оставался порядочным. Мы все помним, каких результатов он добился. Он был одним из лучших не только в Ростове, но и в России. Я горжусь, что он был моим другом. Таким другом.

Воронцов ставит корзину цветов у фотографии и отходит в сторону.

На экране идут слайды. Елена Владимировна комментирует тихо, с теплотой. Вот Быков на работе, вот с коллективом, вот с ней, ещё маленькой. Последний кадр – он улыбается. Открыто, по-доброму. таким мы его и запомнили.

Аплодисменты. Родин поднимается на сцену, одёргивает пиджак и берёт микрофон.

– Спасибо за слова, Роман Павлович, – начинает он. – И спасибо всем, кто пришёл. Кто помнит. Владимир Николаевич был для меня не просто начальником и тестем. Он был другом. Я шёл к нему за советом, за поддержкой. Мы вместе столько дел распутали. Он спас много семей. Светлая память.

Елена Владимировна берёт слово. Стоит прямо, смотрит в зал, но видно, как ей тяжело.

– Мой отец однажды сказал: «Можешь спасти одного человека – можешь спасти весь мир». Я запомнила это навсегда. Он учил меня быть сильной. – Голос дрожит, но она держится. – Отец боролся с болезнью до последнего и никогда не жаловался. Он научил меня не сдаваться. Папа, я очень скучаю. Ты всегда рядом. Спасибо всем, кто помнит.

Она замолкает, и в этом молчании столько всего. Родин обнимает её за плечи. Люди подходят с цветами, оставляют у портрета. Быков это заслужил.

В такие минуты тяжело. Очень.

Люди потихоньку расходятся. Елена Владимировна остаётся одна в проходе, смотрит на экран. Хочу подойти – и не решаюсь. Не сейчас. Родин рядом, Валерия, Наумов. У каждого свои слова, свои годы.

Но обязательно подойду. В другой раз.

По дороге домой заехал перекусить. В очереди три машины – беру бургер, картошку, колу. На сегодня хватит.

Через пятнадцать минут я у дома. Общага наша, служебная, с вахтой на входе.

– Костя! – слышу голос вахтёрши.

Она выглядывает из своего окошка и машет рукой.

– Зайди, пожалуйста, – говорит она тише, чем обычно. – Расскажи, как всё прошло. Я хотела прийти, да не смогла подмениться. – Она качает головой, отводит взгляд в сторону. – Так расстроилась. Мы же вместе работали. Дружили.

– Я не знал, – тихо говорю. – Всё хорошо было. Сдержанно, но душевно. Много людей пришло. Вспоминали, фото смотрели. Воронцов сказал несколько слов.

Она кивает, проводит рукой по косяку, будто пыль вытирает.

– Они же с ним друзья были. Настоящие.

Молчит секунду, потом будто встряхивает себя.

– Ладно, беги. Устал небось.

– Да, пойду, есть немного, – улыбаюсь я.

– Иди-иди, – машет она рукой. – Отдыхай.

Поднимаюсь к себе. Вспоминаю, как Быков в первый раз привёл меня в отдел. Как сказал: «Пойдешь к нам?». И я пошёл. Как мы сидели допоздна, разбирали дела, и он учил меня видеть не факты, а людей. Как хлопал по плечу, когда я ошибался, и не хвалил, когда получалось – просто говорил: «Так и надо».

Как быстро пролетел год. Иногда представляю, как он заходит, садится напротив, ставит передо мной чашку – от его кофе по всему кабинету разносится запах крепкой арабики – и говорит: «Ну что, Ветров, показывай свой профиль. Интересно, что у тебя получилось».

***

Дома первым делом кормлю рыбок. Гуппи набрасываются на корм, сомики плавают снизу – ждут, пока упадёт. Смотрю на них и понемногу отхожу от такого эмоционального дня.

Радовало, что впереди выходные. От этого становилось так хорошо и спокойно. Захотелось маминого борща. «Может, домой съездить?» – мелькнула мысль. Ладно, завтра посмотрим. План действий на вечер предельно прост, и это приятно.

Футбол уже начался – Боруссия играет. Сажусь с пакетом еды, включаю звук. Свисток, гул трибун, комментатор тараторит что-то знакомое. Хорошо. Тишина в квартире, уютный полумрак, свой диван, вкусная еда. То, что надо.

В перерыве решаю посмотреть результаты других матчей и беру телефон. Вижу сообщение от Марка.

«Мне снова подарили солдатика. Круто».

«Круто», – пишет он. И я почти слышу его голос – тот самый, когда он пытается быть взрослым, но в интонации проскальзывает что-то детское, растерянное. Будто он сам не верит, что это просто так.

Я смотрю на экран и не отвечаю сразу. Смотрю на эти пять слов и чувствую, как внутри что-то сжимается, отзывается глухой тревогой.

Солдатик…

Не первый подарок. И не второй.

Кто-то анонимно, без записок, без намёков – просто передаёт игрушки Марку. Кто-то, кто знает, где он находится. Кто-то, кто за ним наблюдает.

Марк не спрашивает, откуда они берутся.

Боится ли?.. И вообще – его это хоть как-то волнует?

Может, он уже привык: в его жизни всё происходит само собой – и хорошее, и страшное.

А может, просто не хочет меня пугать.

Я знаю его: он вообще часто молчит о том, что его тревожит.

– Это здорово, – пишу я. – Покажешь потом.

Большой палец застывает на экране – будто ждёт, что он напишет ещё что-то.

Но нет. Тишина.

Утренний сон. А теперь это сообщение. Совпадение? Не знаю. Но в груди что-то ёкнуло, коротко и глухо, как удар.

А теперь кто-то присылает ему подарки. Солдатики… Словно знает, что он любит.

Что, если это не случайность? Что, если тот, кто их присылает, как-то связан с тем, что случилось?

Я смотрю на тёмный экран телефона, на своё отражение, и думаю: а что, если это он? Тот, кто убил его родителей? Зачем ему дарить игрушки? Накручиваю себя?

Всё это надо проверить…

Откладываю телефон в сторону. Второй тайм начинается, но мысли уже не о футболе.

Час ночи. Пора спать. Но без молока не усну – изжога замучила. Надо переходить на правильное питание. Когда-нибудь.

Ложусь, смотрю в потолок. Белая краска, чуть желтоватая от времени, трещинка, которую я знаю наизусть. За окном шуршат редко проезжающие машины.

Завтра будет новый день.

Не заметил, как уснул.

Телефонный звонок бьёт по ушам. На часах 6:30. Родин.

– Костя, привет. Одевайся потеплее – у нас лес. Я внизу. И рубашку надень, там может быть пресса.

Голос серьёзный. Сразу понял – не просто так.

Глава 2

Вода из крана ледяная, обжигает ладони. Стою, смотрю, как стекают капли, и чувствую, как возвращается бодрость. Умываюсь быстро, будто это утреннее омовение помогает собраться. За окном ещё темно, только фонарь рисует на асфальте мокрый светлый круг. Октябрь. Куртку с капюшоном, ключи, документы – и за дверь.

Десять лестничных пролётов. По двенадцать ступенек. Я считаю их, потому что это успокаивает. Сто двадцать шагов – и ты уже не просто Костя Ветров, который полгода назад разбирал детские сочинения и пил чай в школьной столовой. Ты опер, который едет на вызов.

***

На улице холодно. Воздух такой, что при вдохе щиплет. Я застегиваю куртку и сразу вижу машину.

Серая, служебная, стоит напротив подъезда. Двигатель не заглушен – Александр Львович знал, что долго ждать не придется.

Я открыл дверцу и сел внутрь. Тепло ударило в лицо, смешалось с запахом бензина и рабочей машины.

– Я так понимаю, дело серьезное? – спросил я, пристегиваясь.

– Да, – сказал он и тронулся с места. – Тело девушки. Лет двадцать – двадцать пять. Наумов и Белова уже там.

Я задумался. Двадцать – двадцать пять лет. Еще жить и жить. Я представил ее – просто так, в голове. Темные волосы, наверное. Или светлые. Какая разница. Главное – молодая совсем.

– Что-то еще известно?

– Знаю только, что привязана к дереву.

– К дереву? – я повернулся к нему. – Как нашли?

– Сказали, охотник.

Эти два слова повисли в воздухе. Ночь. Лес. Охотник. Я представил эту картинку – темнота, деревья, и она, привязанная. Не знаю почему, но мурашки побежали по спине.

– Ночью нашел охотник, – повторил я вслух. – Странно. Очень странно.

– Согласен, – Родин притормозил на светофоре, хотя машин все равно не было. – Я за тобой заехал, потому что место глухое. На окраине. Сам бы ты не нашел – ориентиров нет, если лес не знаешь.

Он кивнул назад:

– Там два термоса. Оранжевый твой, четыре сахара. И бутерброды бери. Ты же с утра ничего не ел.

Я обернулся. На заднем сиденье стоял пакет, из него торчал термос. И фольга – с бутербродами.

– Чай выпью, – сказал я. – А бутерброды пусть вам останутся. Спасибо.

– Не стесняйся, – Родин на секунду повернулся ко мне. Я увидел в его глазах что-то теплое, почти отеческое. – Лена на двоих приготовила. Горячие, с красной рыбой. Ты мне нужен бодрячком. Так что не обсуждается. Это приказ. Иначе ведь не согласишься?

Я улыбнулся. Родин всегда так – забота у него под видом приказа. Потянулся назад, взял пакет, начал разворачивать фольгу. Салон сразу наполнился запахом – горячая рыба, масло, свежий хлеб.

Я откусил кусок и понял, что дико голоден.

«Хорошие они», – подумал я про Родиных.