ПРОЛОГ. ФУНДАМЕНТ

* * *

Прожектор ударил по котловану, и грязь на дне загорелась жёлтым. Две бетономешалки стояли мёртвые, без раствора, без движения, и бригадир Толян курил у вагончика, не глядя мне в лицо.

— Толян. Где арматура?

Он затянулся, выпустил дым в сторону и ковырнул берцем мёрзлую землю.

— Нету, Роман Ильич. Поставщик с утра позвонил. Весь объём ушёл. Кто-то перекупил.

Я знал, кто перекупил. И Толян знал. И бригада из четырнадцати человек, которая сидела в вагончике и жрала лапшу из пластиковых стаканов, тоже знала.

Мурзин.

Стройка стояла третьи сутки. Четвёртая секция жилого комплекса «Волга», фундамент, сроки по госконтракту горят. Каждый день простоя — штрафные, пятьсот тысяч в сутки. Три дня — полтора ляма. За неделю — три с половиной. Если не зальём фундамент до конца месяца, заказчик имеет право разорвать договор. А заказчик — государство. С государством не базарят.

Я достал телефон, набрал Мурзина. Три гудка. Четыре. На пятом он взял.

— Мурзин. Арматура. Моя.

— Роман Ильич!

Голос масляный, довольный. Я слышал, как он жуёт. Этот урод вечно жуёт, когда разговаривает.

— Роман Ильич, рынок есть рынок. Кто первый заявку подал, тот и получил. Я-то откуда знал, что вам именно эта партия нужна?

— Мурзин. Ты знал. Ты позвонил Егорычу в пятницу вечером, предложил на двадцать процентов выше моей цены, и забрал весь объём. Егорыч мне сам рассказал, его от стыда трясло. Так что давай без этой хуйни про рынок.

Пауза. Жевание прекратилось.

— Ну... допустим. И что?

— У тебя сутки. Возвращаешь арматуру Егорычу, Егорыч отгружает мне. По моей цене. Разницу, которую ты переплатил, засунь себе в смету.

— А если нет?

Я провёл пальцем по шраму. От угла рта, через челюсть, до середины шеи. Неровный, рваный, бело-розовый. Арматурой. Девять лет назад, зона, цех металлообработки. Кусок арматуры в руке у отмороженного из соседнего барака. Зашивали в медчасти, пьяный фельдшер, кривой шов. Шрам виден при любом свете, при любой погоде. Я его не прячу. Зачем прятать то, что напоминает: ты живой.

— Если нет, Мурзин, я за ней приеду. Лично. И не на машине.

— Ты мне угрожаешь, Дёмин?

— Я тебе объясняю, Мурзин. Разница есть.

Он бросил трубку. Я убрал телефон и потёр шрам ещё раз, потому что чесался. Всегда чешется, когда я злюсь. Девять лет, а привычка живёт.

Толян стоял рядом, мял окурок.

— Роман Ильич, может, другого поставщика? Есть Семёнов в Туле, у него партия...

— Семёнов в Туле — это доставка два дня, арматура класса А-три вместо А-пятьсот, и цена на сорок процентов выше. Нет.

— Тогда что?

— Тогда стой и жди, Толян. Я разберусь.

Он кивнул и пошёл к вагончику. Я остался у котлована. Ветер гнал по площадке обрывки целлофана и запах солярки от генераторов. Два крана торчали в темноте, и красные огни на стрелах мигали, как зарубки на чьей-то совести.

Я строю дома. Вот, что я делаю. Девять лет назад вышел из колонии, сменил фамилию с Демьянова на Дёмина, приехал в Москву с четырьмя людьми и одним перфоратором. Сейчас — двести человек, четыре объекта, годовой оборот под два миллиарда. «ДёмСтрой» — мой. Каждый болт, каждая плита, каждая свая. Моя фамилия на вывеске, моя подпись на контрактах, мои мозоли на чертежах.

А Мурзин хочет это отжать. Тихо, по-крысиному, через поставщиков, через чиновников, через тех, кто берёт деньги и меняет сторону.

Телефон зазвонил. Лёня. Бакинец. Мой зам, мой субподрядчик, мой человек с девяностых. Единственный, кому я верю, не считая мать.

— Роман Ильич!

Голос нервный, быстрый. Лёня всегда нервный, когда звонит после десяти.

— Лёня. Нашёл?

— Нашёл. Есть контора в Рязани, партия А-пятьсот, двести тонн, могут отгрузить послезавтра. Но, ёпта, цена кусается. Плюс тридцать к нашей.

— Бери.

— Роман Ильич, это же шесть лямов сверху...

— Лёня. Каждый день простоя — пятьсот тысяч штрафных. За двенадцать дней ожидания от Мурзина я потеряю больше. Бери. Оформляй. К утру.

— Понял. Ещё, Роман Ильич... тут такое дело.

Я ждал. Лёня замолчал, и по этому молчанию я понял, что «такое дело» мне не понравится.

— Завтра аудитор приходит. Перед сделкой с Гришиным. Плановая проверка, сводный сметный расчёт по «Волге».

— И чё?

— Баба. Инженер-сметчик. Из внешних, не наша. Кайгородова. Я пробил, Роман Ильич. Она в трёх конторах до нас работала, и из всех трёх ушла сама. Знаете почему?

— Почему, Лёня?

— Потому что находила всё. Приписки, завышения, левые акты. Находила и докладывала. Начальство не хотело слышать, она не хотела молчать. Её на рынке знают: «Кайгородова — пиздец дотошная, но если возьмёт — не ошибётся».

Я поковырял ногтем ржавчину на перилах ограждения. Рыжая крошка посыпалась в котлован.

— У нас чисто, Лёня.

— Ну... Роман Ильич...

— У нас чисто. Чертежи, акты, проект. Всё по ГОСТу, всё подписано, всё прошито. Пусть ищет.

Лёня молчал. Я тоже молчал. Мы оба знали, что «чисто» — это не совсем чисто. Двенадцать миллионов четыреста тысяч не совсем чисто. Субподрядный договор с «БакинСтрой», завышение сметы на восемь-двенадцать процентов, разница наличкой, наличка наверх, чиновнику Гришину. Без Гришина — ни одного контракта. Без контрактов — ни одного дома. Без домов — двести человек на улице.

Откаты. Слово, от которого у бухгалтеров дёргается веко, а у прокуроров встаёт.

Я не считал это воровством. Я строю. Дома стоят. Люди живут. Что Гришин берёт — его грех, не мой. Но двенадцать миллионов в сводном сметном расчёте — это дыра, которую толковый сметчик найдёт за неделю.

А нетолковых, судя по Лёниной информации, Кайгородова не бывает.

— Лёня. Подготовь все акты по «БакинСтрой». Все КС-два, все КС-три. Проверь, чтобы цифры сходились хотя бы в первом приближении. И вот ещё что.

— Да?

— Если она найдёт — я хочу узнать первым. Не от неё. От тебя.

— Понял, Роман Ильич.

Я сбросил вызов и убрал телефон в карман спецовки. Ветер усилился, и прожектор качнулся на мачте, бросив по котловану рваную тень от крана. Я стоял на краю и смотрел вниз, на мёртвый фундамент без арматуры. Скелет без костей. Бетон без стержня. Ничто.

Мать позвонит в девять. Спросит, ел ли я. Я совру, что ел. Она скажет, что я вру. Я скажу, что вру. Она скажет: «Ладно. Целую.» И повесит трубку. Две минуты. Каждый вечер. Девять лет. Единственное, что в моей жизни не менялось, не ломалось и не продавалось.

Часы на запястье тикнули. «Командирские», отцовские, механические, кожаный ремешок вытерт до белизны. Отец был строителем. Умер, когда мне было шестнадцать. Инфаркт на объекте. Упал в котлован. Ирония, которую я не нахожу смешной.

Телефон зазвонил. Девять ноль-ноль.

— Мам, привет.

— Ромка. Ты ел?

— Ел, мам.

— Врёшь.

— Вру.

— Поешь. И ложись. Голос у тебя... Не нравится мне твой голос.

— Мам, всё нормально.

— Врёшь.

— Вру. Всё, целую.

Я убрал телефон. Потёр шрам. Посмотрел на часы.

Завтра придёт аудитор. Баба. Инженер-сметчик. Дотошная. Найдёт всё, что я спрятал. Двенадцать миллионов, которые кормят Гришина и держат на плаву четыре стройки.

Пусть приходит. Разберёмся.

Телефон пиликнул. Сообщение от Лёни: «Роман Ильич, я тут фотку нашёл. Кайгородова. С сайта прошлой конторы. Вам скинуть?»

Я набрал: «Скинь.»

Фотография загрузилась. Лицо. Женское. Острое, скуластое, с тонкими губами и серыми глазами в очках. Хвост. Блузка белая. Взгляд прямой, без улыбки.

Я раздвинул пальцами экран, приблизил. Прищур. Очки. Хвост.

Что-то царапнуло. Где-то внутри, в той части памяти, которую я заложил бетоном и арматурой девять лет назад. Что-то знакомое в этом прищуре. Или показалось.

Лёня написал: «Ну как? Страшная?»

Я убрал телефон, не ответив.

Лёня написал ещё: «Роман Ильич, она уже подтвердила. Завтра в девять. Кабинет ей готовить?»

Я набрал: «Готовь. И убери со стола всё, что связано с Гришиным.»

ГЛАВА 1. ТРЕЩИНА

* * *

Лёня привёл её в девять ноль три. Я знаю, потому что смотрел на отцовские «Командирские» и думал: опоздает, уволю до того, как сядет. Не опоздала.

— Роман Ильич, вот. Кайгородова. Аудитор.

Лёня стоял в дверях моего кабинета, переминался, как перед дракой, и улыбался так, будто продаёт мне краденый телевизор. Я знал эту улыбку. Лёня улыбается, когда боится.

Она вошла за ним. Серый взгляд через тонкие очки, хвост, белая блузка, серые брюки, туфли без каблука. Папка в руке, ручка в другой. Ни косметики, ни серёжек, ни кольца. Чистая, как чертёж.

Я встал из-за стола, но руки не протянул. Она тоже не протянула.

— Садитесь, Кайгородова.

Она села. Положила папку на колени, ручку на папку. Спина прямая. Не сутулится, не ёрзает. Смотрит прямо, через очки, серыми глазами, в которых я не нашёл ни страха, ни желания понравиться.

Тихая. Тощая. Серая. Десять минут, и уйдёт.

— Леонид Семёнович показал кабинет?

— Да. Третий этаж, крайний правый. Доступ к серверу?

— Лёня даст.

— Бумажный архив? КС-два, КС-три, акты скрытых работ?

— Лёня покажет.

Она кивнула, встала и пошла к двери. Ни «спасибо», ни «приятно познакомиться», ни «рада работать». Развернулась и пошла. Я посмотрел ей в спину. Тонкая. Хвост качается. Туфли без каблука стучат по бетонному полу.

— Кайгородова.

Она обернулась.

— Сколько вам нужно времени?

— На весь сводный?

— На весь.

— Неделю. Если архив в порядке. Если бардак — две.

— У нас не бардак.

Она чуть наклонила голову и прищурилась. Очки съехали на кончик носа.

— Посмотрим.

И вышла. Лёня остался в дверях, мял пальцы.

— Лёня. Заходи. Закрой дверь.

Он зашёл, закрыл, сел на стул напротив. Стул скрипнул.

— Роман Ильич, я же говорил. Дотошная.

— Ты мне не про дотошную рассказывай. Ты мне скажи, какие документы она увидит первыми.

— Ну... сводный расчёт, потом пообъектные...

— Лёня. Субподряд с «БакинСтрой». Договор, акты, КС-два. Цифры сходятся?

Лёня заёрзал. Стул заскрипел снова.

— В первом приближении сходятся. Но если она начнёт перебивать объёмы по факту...

— Начнёт.

— ...тогда, ёпта, вылезет расхождение. По четвёртой секции точно. Там мы накинули двенадцать процентов вместо восьми, потому что Гришин в октябре попросил больше.

Я провёл ладонью по столу. Доски грубые, занозистые, я сколотил этот стол сам, из остатков опалубки, когда переехал в этот офис. Все предлагали купить нормальный. Я отказался. Стол должен быть таким, чтобы по нему можно было бить кулаком без жалости.

— Значит, прячем?

— А что ещё делать, Роман Ильич? Перебьём акты, поменяем объёмы в КС-два...

— Лёня. Она три конторы вывернула наизнанку. Ты думаешь, перебитые акты она не заметит?

— Ну...

— Не «ну». Не трогай ничего. Пусть работает. Если найдёт — разберёмся. Если не найдёт — тем лучше.

— А если найдёт?

Я промолчал. Лёня тоже замолк, покрутил в пальцах зажигалку и вышел, тихо притворив дверь.

Я остался один. Через окно виднелась стройка: кран, леса, четвёртая секция. Арматура из Рязани придёт завтра, Мурзин молчит, Гришин ждёт встречу на следующей неделе. А между мной и всем этим теперь сидит тощая баба в очках, которая умеет считать лучше моего бухгалтера.

Первый день прошёл тихо. Она закрылась в своём кабинете и не выходила до семи вечера. Лёня заглядывал дважды, оба раза возвращался бледный.

— Роман Ильич, она документы жрёт. Натурально жрёт. Берёт папку, открывает, листает, и через десять минут — следующую. У неё стопка уже вот такая.

Он показал руками полметра. Я кивнул и поехал на стройку.

Второй день я провёл на площадке. Арматура из Рязани пришла, разгружали, проверяли сертификаты. Партия нормальная, А-пятьсот, как и обещали. Шесть лямов сверху, зато стройка ожила. Бетономешалки завертелись, бригада Толяна вышла на вязку каркаса, я лично проверил узлы на нижнем ряду. Руки привычно легли на прутья, и арматура отозвалась холодом через перчатки. Мне сорок один год, у меня строительная компания на двести человек, а я стою на коленях в котловане и щупаю вязку, потому что если узел слабый — дом упадёт. И мне плевать, как это выглядит.

Вечером позвонил Лёня.

— Роман Ильич, она просила журнал бетонных работ по четвёртой секции. И журнал входного контроля арматуры. И протоколы испытания образцов.

— Дай.

— Всё дать?!

— Всё. Если начнём прятать, она поймёт. Тогда будет не аудит, а допрос. Дай всё.

— Ёпта, Роман Ильич...

— Лёня. Дай. Всё.

Третий день. Девять пятнадцать. Я сидел за столом, подписывал накладные. Стук в дверь. Короткий, деловой, без пауз.

— Войдите.

Она вошла. Села напротив. Раскрыла папку. Положила на мой стол три листа. Я увидел цифры, таблицы, красные пометки карандашом. Карандашом, не ручкой. Она подчёркивала карандашом, чтобы можно было стереть, если ошибётся. Не ошиблась.

— Роман Ильич. У вас в сводном сметном расчёте по комплексу «Волга» расхождение. Двенадцать миллионов четыреста тысяч.

Я не двигался. Лицо держал ровно. Пальцы на столе расслабил, потому что если сжать, она заметит.

— Откуда?

— Субподрядный договор с «БакинСтрой». Стоимость работ по КС-два не совпадает с объёмами по КС-три. Разница системная, не арифметическая ошибка.

Она разложила листы веером. Первый лист, сводный. Второй, пообъектный по четвёртой секции. Третий, сравнительная таблица: акт «БакинСтроя» слева, реальные объёмы справа, разница в красном столбце. Двенадцать миллионов четыреста двадцать три тысячи семьсот рублей.

Три дня. Она нашла за три дня то, что три предыдущих аудитора не нашли за три года.

— Считать умеете.

Не вопрос. Констатация. Она кивнула.

— Считать — единственное, что умею.

Я откинулся на стуле. Потёр шрам. Привычка. Когда думаю, тру. Когда злюсь, тру. Когда не знаю, что делать, тоже тру. Фельдшер в зоне зашил криво, и шрам чуть стягивает кожу у рта, так что лицо всегда немного кривое. Люди думают, что я усмехаюсь. Я не усмехаюсь.

— Ещё что-нибудь нашли?

— Пока нет. Но я не закончила.

— Когда закончите?