Пролог. Барометр врет, а кринолин душит

(Точка зрения: Элеонора «Нора» Вэнс)

Говорят, лондонский туман создан для того, чтобы скрывать грехи высшего света. На мой взгляд, он просто милосердно маскирует тот факт, что половина аристократии задыхается не от «горохового» смога, а от собственных корсетов и вежливо проглоченных истерик.

Меня зовут Элеонора Вэнс. Но для тех, кто осмеливается переходить границы приличия (а таких я обычно посылаю куда подальше, виртуозно работая раскрытым веером), я просто Нора. Мне двадцать четыре года, я знаю наизусть латинские названия всех ядовитых растений Британских островов и искренне считаю, что кринолин — это не элемент гардероба, а изощренное орудие пытки, гениально замаскированное под моду.

Прямо сейчас в моих руках лежит пожелтевший пергамент. Карта. Не та скучная, вылизанная до стерильности географическая чушь, которую рисуют в министерствах, чтобы оправдать сбор налогов, а настоящая, живая карта моего покойного дяди. Она пахнет сушеной лавандой, старым кожаным переплетом и, если хорошенько принюхаться, легким, искрящимся оттенком безумия.

Дядя утверждал, что на этом пергаменте отмечено ботаническое открытие века. Что-то, что невозможно классифицировать, невозможно предсказать по изменению атмосферного давления и, уж тем более, невозможно втиснуть в узкие рамки викторианского этикета.

Я провела пальцем по зашифрованному маршруту, уходящему зигзагами куда-то в самое сердце Европы. Моя мать, разумеется, считает, что мое единственное и неоспоримое предназначение — удачно выйти замуж за маркиза с подагрой и безупречным, как скатерть, родословным древом. Бедная мама даже не подозревает, что я уже тайком упаковала латунный секстант в бархатный саквояж для шляпок, а под юбку спрятала флакончик с экстрактом белладонны (на всякий случай, если маркиз решит проявить излишнюю инициативу).

Правила приличия категорично утверждают, что леди не должна путешествовать одна, да еще и с такими сомнительными целями. Но правила природы шепчут кое-что другое: любой шторм рано или поздно сметает все эти условности, оставляя лишь голую, честную истину.

Я улыбнулась, аккуратно сворачивая карту в тугую трубочку. Пусть барометры падают, а лондонский свет судачит о моем «неподобающем» поведении.

Я собираюсь вызвать бурю.

Глава 1. Духота и папоротник

(Точка зрения: Элеонора «Нора» Вэнс)

Если бы китовый ус в моем корсете мог говорить, он бы уже давно попросил политического убежища. А возможно, и написал бы мемуары о том, как его ежедневно растягивают до предела ради призрачной талии, которая, по мнению моего портного, должна напоминать песочные часы. Проблема в том, что мои песочные часы застряли где-то между обедом и ужином, а песок в них, судя по всему, заменили на свинец.

— И тогда, дорогая мисс Вэнс, я сказал моему управляющему: «Если подагра не отступает, мы просто заставим ее отступить силой характера!» — провозгласил маркиз Чеддингтон, делая широкий жест рукой, в которой дрожал бокал с теплым хересом.

Я улыбнулась той самой улыбкой, которую оттачивала перед зеркалом три года. Улыбка, означающая: «Я слушаю вас с неподдельным восторгом», хотя на деле мой мозг лихорадочно перебирал латинские названия растений, способных вызвать временную, но очень убедительную потерю речи. Datura stramonium, например. Или, на крайний случай, Atropa belladonna.

Моя мать, восседавшая в трех ярдах от нас, сверлила меня взглядом, в котором читалось немое, но кристально ясное послание: «Улыбайся шире, Нора, или я лично зашнурую твой корсет так, что ты забудешь, как дышать». Маркиз был вдовцом, обладал обширными землями в Йоркшире и хромал на левую ногу с грацией раненого фламинго. Идеальная партия. Идеальная скука. Идеальная катастрофа.

Я взяла в руки свой веер из черного кружева. Викторианский этикет — это зашифрованный язык, и я владела им в совершенстве. Медленно прижала веер к левой щеке. Перевод: «Я вас ненавижу». Затем резко закрыла его, удерживая в правой руке. Перевод: «Я вами не интересуюсь, ищите другую жертву».

— Прошу прощения, милорд, — мой голос прозвучал звонко, перекрывая гул оркестра. — Я вдруг вспомнила, что оставила свою шаль в карете. Вы не будете так любезны позволить мне отлучиться на мгновение?

Не дожидаясь его вялого согласия, я развернулась на каблуках и поплыла сквозь толпу танцующих пар. Мой кринолин, этот архитектурный шедевр из стали и ткани, безжалостно сметал на своем пути два подноса с закусками и чью-то трость, но я не оглядывалась. Свобода пахла не лавандовой пудрой, а сыростью и угарным газом, и я была готова вдыхать этот коктейль полной грудью.

Боковая дверь особняка захлопнулась за моей спиной, отрезая звуки вальса. Я выдохнула, и облачко пара вырвалось из моих губ. Лондон встретил меня своим фирменным «гороховым» туманом — густым, желтоватым и таким плотным, что в нем, казалось, можно было резать ножом. Мокрая брусчатка блестела под тусклыми ореолами газовых фонарей, отражая мир, который наконец-то стал размытым и нечетким, как и мои дальнейшие планы.

Я поправила муфту и почувствовала под пальцами прохладную, влажную поверхность. Мой маленький секрет. Завернутый во влажную холщовую ткань, в глубине моей сумочки прятался редчайший экземпляр Asplenium scolopendrium— костенца сколопендрового, который я буквально выкрала из закрытой оранжереи Кью-Гарденз earlier today. Ботаники музея до сих пор, наверное, ломают головы, куда делся их самый перспективный саженец. А он ехал со мной на бал, потому что я доверяла ему больше, чем любому лорду в этом прокуренном зале.

Я сделала уверенный шаг вперед, предвкушая долгую прогулку до дома, но лондонская брусчатка решила, что со мной шутить не стоит. Мой каблук предательски скользнул по мокрой, покрытой слизью мостовой.

Время замедлилось. Я сделала нелепое, грациозное только в кино движение руками, пытаясь восстановить равновесие. Муфта выскользнула из моих пальцев. Ткань развернулась. И мой драгоценный, единственный в своем роде папоротник с изящными, как кружево, листьями совершил короткий, но необратимый полет, с глухим чваканьем приземлившись прямо в лужу, смешанную с конским навозом и городской грязью.

— Нет! — вырвалось у меня, и в этом звуке было больше искреннего отчаяния, чем во всех моих репликах за весь вечер.

Я рухнула на колени прямо в грязь, совершенно не заботясь о том, что мое шелковое платье цвета слоновой кости теперь навсегда запомнит эту улицу. Я осторожно, дрожащими пальцами подняла растение. Корни были оголены, нежные листья покрыты черной жижей.

В этот момент, сидя на холодной мостовой в окружении клубов тумана, я вдруг рассмеялась. Звук получился странным, немного истеричным, но чертовски освобождающим. Мать будет в ярости. Маркиз будет сбит с толку. Мое платье испорчено. А папоротник, возможно, не выживет.

Но зато я была здесь. Не в душной гостиной, не под прицелом оценивающих взглядов, а здесь, в самом центре стихии, с грязными коленями и сердцем, которое колотилось с частотой, достойной регистрации в метеорологической сводке как локальный ураган.

Я аккуратно завернула папоротник обратно в ткань, прижала его к груди и поднялась. Туман сгустился, скрывая мои следы. Завтра я найду способ его спасти. А сегодня я просто шла домой, оставляя позади мир, который так и не понял, что самое ценное в нем растет не на клумбах, а вопреки всем правилам.