Часть 1

1. Последний день – лучший день

Последний день перемирия

Солнце уже было в зените, когда Сюн пришёл в приграничный городок. Стоило войне уйти отсюда на три месяца, как он снова расцвёл, а люди вернулись в свои дома, будто ничего и не было. Прибрались в комнатах, смахнули пыль с обеденных столов, собрали урожай с огородов, открыли лавки с товарами. Теперь принимают посетителей, работают в мастерских… выжившие люди.

И хотя земли Редаута вплоть до Железной крепости были объявлены во время перемирия нейтральными, Сюн рисковал, придя сюда в одиночку. Никто не мог и не хотел полагаться на слово императора, но это перемирие было необходимо всем, и пока война действительно остановилась.

После похорон князя Венмина Вэй остался в Ванлинде заниматься делами: заботиться о людях, оставшихся без крова, набирать новых воинов для войска. Все понимали, что перемирие может закончиться раньше, но точно не продлится ни днём дольше оговорённого. А потому все набирались сил так жадно, как жаждущий пьёт воду перед походом в пустыню.

За подготовку музыкантов к войне отвечал лично Хранитель Долины. Вэй хотел, чтобы этим занялся брат, но Сюн попросил отпустить его к границе пораньше. Дядя Аксон наверняка бы не согласился. После случившегося в Данале он бы предпочёл запереть Сюна в Долине и не выпускать до конца войны, и Сюн это знал. Потому он пришёл к Вэйлину и обрисовал несколько надуманных причин… в которые Вэй, разумеется, не поверил. Видя, с какой снисходительностью смотрит на него брат, Сюн на миг замолчал и сказал просто:

– Дай мне уйти. Считай, что я умоляю.

Вэй тяжко вздохнул.

– В день, когда тебе придётся меня умолять, я подам в отставку с должности твоего брата. Делай, что считаешь нужным. Только прошу, будь осторожен. Не маленький уже, сам всё понимаешь.

Возможно, в глубине души Вэйлин знал, что Сюн рано или поздно всё равно сделает, как задумал, только в следующий раз даже спрашивать не станет.

Они уговорились, что Сюн будет путешествовать тайно. Он сменил свои белые одежды на более простой дорожный наряд и надел плащ с капюшоном, под которым спрятал меч и флейту.

Плащ Лань. На плече всё ещё был вышит пушистый одуванчик.

За время перемирия Сюн обошёл все места, где жили редаутские беженцы, все приграничные города и деревни. Остался последний городок и последний день. Завтра снова начнётся война. И хотя разум подсказывал, что Сюн ищет не там, сердце настаивало. Он так и бродил по оживлённым улицам, вглядывался в лица, не решаясь спросить напрямую. Может, хотел обмануть сам себя?

– Молодой человек, ждёте кого? – внезапно спросили его. – Может, купите для неё?

Сюн поднял глаза и увидел цветочницу. На её локте болталась корзина с эдельвейсами. Сюн по привычке покачал головой, как всегда делал на рынке. Очень уж часто ему что-то предлагали. Цветочница оказалась на удивление ненавязчивой, пожала плечами и пошла дальше. Сюн остался стоять посреди дороги, а перед глазами всё ещё белели нежные эдельвейсы, так похожие на те, что растут на горе Аи. Он встрепенулся и хотел окликнуть цветочницу, но…

– Сюн?

Сердце замерло. Он резко обернулся и тут же увидел в нескольких шагах от себя девушку в дорожной одежде и шляпе. Сквозь разрезы струящейся на ветру вуали проглядывали хорошо знакомые черты и улыбка.

– Лань…

Они стояли и молча смотрели друг другу в глаза, пока вокруг сновали прохожие. Ветер трепал их волосы, поднимал дорожную пыль и шелестел полотнами. Где-то в стороне грохотали колёса повозки, звенела сбруя, смеялись дети, продавец зазывал к лотку, чей-то посланник пронёсся мимо – жизнь не останавливалась.

Но между ними воздух звенел от молчания, словно тонкая струна. Пространство сжалось до одной точки – до взгляда, в котором было всё.

Вскоре они уже сидели на постоялом дворе перед оживлённой дорогой и наблюдали за проходящими людьми. Лань теребила в руках чашку с чаем, к которому так и не притронулась, и он остыл. Сюн сделал глоток из своей и тоже опустил.

– Будто ничего и не было, – произнесла наконец Лань, глядя ясными глазами на прохожих.

– Да, – кивнул Сюн. Оба они знали, сколь глубоки эти слова.

Сюн мельком глянул на Лань и понял, что она изменилась. Тогда в Железной крепости он не мог разглядеть в темноте, насколько повзрослело её лицо, изменилась фигура, какими тонкими стали запястья. Наверное, Сюн тоже изменился. Оба они уже не были прежними. И всё же их глаза смотрели друг на друга будто из прошлого и улыбались.

– А я знала, что ты придёшь. Отчего-то казалось, что ты неподалёку.

– Ты ждала меня здесь?

– Да. Хотела вернуть. – Лань достала из мешочка на поясе деревянную флейту с янтарной бусиной и положила перед Сюном на стол. – Долго она у меня гостила. Спасибо тебе за неё… и за всё.

Сюн взял в руки флейту, и она показалась ему чужой. Когда-то он не расставался с подарком матери, а теперь смотрел на флейту словно на совсем другой инструмент… инструмент, на котором играла Лань. Сюн заметил, что в её мешочке лежит ещё одна флейта, взгляд ухватил кончик из чистого золота.

– Хотела бы я выполнить и другое обещание, но уже не успею, – вздохнула Лань.

– Ты про картину с горой и озером?

– О, ты помнишь? – воодушевилась Лань.

– Мы поклялись тогда на мизинцах. Да, я помню, – с мягкой улыбкой кивнул Сюн.

– Ох, что за ребячество это тогда было! Мизинцы! – Лань закрыла лицо ладонями, как будто ей стало очень стыдно, но Сюн видел, что это притворство. Лань всё так же ребячилась.

– Разве? А мне понравилось, – подыграл он ей.

Медовый глаз выглянул сквозь растопыренные пальцы с виноватым выражением. Лань отняла ладони от лица.

– Как же обидно. Я так хотела показать тебе то озеро. Но отсюда целых пять дней пути пешком. Жаль, что мы встретились так поздно. Но ничего, погуляем здесь. Хотя в Аматэ интересней. Ты был там когда-нибудь?

– Столице Редаута?

– Ага.

– Не доводилось. Хотя я иногда про неё вспоминал. Всё думал, почему она так называется. Похоже на женское имя.

– А это и есть женское имя. Существует легенда, что основатель столицы был из кочевого клана, и небо наделило его талантом строителя. Однажды ему приснился сон о большом городе – настолько блистательном и прекрасном, что мог бы стоять на небесах. Проснувшись, строитель объявил, что отправляется в путешествие. Он хотел отточить мастерство, достойное возвести такой город, и обессмертить своё имя на небесах. Все очень любили строителя, а потому многие поверили в его мечту и отправились с ним. Но сколько бы секретов и навыков мастер ни постигал, он всё ещё был недоволен и так и не заложил ни единого камня.

Прошло много лет. Надежды его спутников оборачивались разочарованием, и друзья, родные, ученики – все покидали его. Пока рядом не осталась всего одна ученица – Аматэ. Когда они начинали путешествие, ученица была ещё ребёнком, но с годами превратилась в прекрасную женщину. Она всей душой верила в мечту своего учителя и возлюбленного. Но годы шли, и хворь завладела Аматэ. Однажды мастер взглянул на её измождённое лицо, седые волосы и морщины вокруг глаз и понял, что в погоне за несбыточным мастерством и бессмертием пропустил так многое в своей жизни. Но Аматэ бесконечно доверяла любимому и его мечте о блистательном городе. И тогда мастер выбрал живописное место и начал строить. Он вложил в строительство всё мастерство, ради которого стольким пожертвовал, и хотя город получился красивым, это не был тот город из его сна. Мастер в себе разочаровался. Но когда Аматэ взглянула на эти стены, башни и дороги, то глаза её наполнились слезами счастья. «Так вот как выглядит небесный город, который я так мечтала увидеть!» – сказала она и вскоре умерла, а мастер назвал город «Аматэ».

– Интересная история. Теперь я действительно хочу увидеть столицу.

– Ах, это… – замялась Лань. – Не получится. Тот город сгорел давным-давно. Нынешняя столица просто названа тем же именем.

– Ох, жалко.

– В конце концов, имя – это всё, что осталось от этой истории. Даже имя мастера забыто. Он начал путешествие с тщеславия и в конце концов отказался от него. Подарил бессмертие не себе, а возлюбленной.

– Но стоило ли оно того – бессмертие имени, которое не повидало и самой жизни. Не лучше ли было эти годы прожить с кланом и любимой, положить свой талант на службу людям, чем в погоне за призрачным городом в одиночестве карабкаться на вершину и не создать ничего?

– Возможно, в конце жизни он так и думал. Только уже было поздно.

– Пока они жили, не было поздно… пока мы живы, ничто не поздно.

Лань и Сюн посмотрели друг на друга. До того пристально и со смыслом, что вскоре от неловкости отвели глаза.

– А… знаешь, основатель Ванлинда ведь тоже назвал столицу в честь своей жены – Кины.

– Правда?

– Я только что вспомнил об этом. Но там нет такой красивой истории. Просто имя.

– Если он назвал в честь жены целый город, то, должно быть, очень любил её. Любовь – сама по себе история.

– Наверное, ты права, – улыбнулся краем губ Сюн, украдкой заглянул в медовые глаза и окончательно расслабился.

Это всё ещё была Лань. Его Лань, с которой Сюну всегда было так легко и хорошо. Они сидели и болтали о простых вещах, будто снова нежились на солнце на вершине горы Аи. Ни один из них не заговорил о войне, о будущем. Казалось, сегодняшний день – это всё, что у них есть.

– …Мы с младшим братом приложили столько усилий, чтобы незаметно стащить тот вишнёвый пирог с кухни. Целый план составили: следили за караульными, придумали отвлекающий манёвр для поварихи и!..

– Ничего не вышло? – с интересом подался вперёд Сюн.

Лань изобразила на лице великую досаду.

– Пирог оказался не с вишней, а с кислыми яблоками. Представляешь, какое разочарование! Бедный братик.

Сюн рассмеялся на всю улицу. На него даже оглянулись прохожие. Лань тоже не сдерживала улыбку. Когда они вдоволь насмеялись, то замолчали. Сюн задумчиво вертел в руках деревянную флейту и бусину с парашютиком одуванчика. Наконец, он решился и серьёзно спросил:

– Лань. Это ты?..

– О, что это? Музыка? – Лань вскочила с места и повернула голову. – И правда. Слышишь? Пойдём посмотрим!

«…это ты заклинаешь ветер с той стороны?»

Лань потянула Сюна за рукав, и он позволил себя увести. Они вышли на небольшую площадку на окраине городка, где в центре стоял шест с цветными лентами. Трое играли на музыкальных инструментах, ещё восьмеро танцевали.

– Танцы! Сто лет не танцевала! – воскликнула Лань и потянула Сюна. – Пойдём!

– О нет. Я не умею. Не заставляй меня, пожалуйста, – с улыбкой взмолился он.

Лань пожала плечами и не настаивала. Порхающей походкой она вышла вперёд и закружилась под музыку. Танцующие встретили её с одобрением. А раньше ведь стеснялась танцевать перед людьми. Сейчас Лань прыгала с лёгкостью парящего пера и улыбалась с теплотой вечернего солнца. Медовые глаза светились беззаботной радостью.

И Сюн понял, что самое главное в Лань не изменилось. Всё то, за что он её полюбил, всё ещё было в ней. И глядя на эту улыбку, Сюн почувствовал, что его замершее сердце снова начало биться.

Музыка стихла. Танцующие и музыканты начали расходиться. Лань с досадой вздохнула:

– Мы слишком поздно пришли. Они уже закончили. Я бы ещё потанцевала. О, смотри! Цветы!

Лань бросилась к цветочнице. Кажется, это была та же самая, которую встретил Сюн. Лань дала ей монету и взяла из корзины белый эдельвейс.

– В горах Долины их росло так много, но в Редауте эдельвейсы – редкость. Как жаль. Они напоминают мне об Аи. Помнишь, как ты застал меня там за танцем? Я думала, что легко смогу спуститься с горы, а оказалось…

– Я сыграю для тебя.

– А?

– Если хочешь потанцевать, я сыграю… для тебя.

Лань сначала удивилась, а потом на глазах расцвела.

– Тогда я станцую… для тебя.