Своя кличка у нее появилась только на седьмом месяце от роду. Черно-бурая, белогрудая рослая сука откликалась на любое внимание. Игриво посматривала в глаза человеку и… молчала.

Старая хозяйка швейного цеха взяла щенка для охраны двора, о чем вскоре пожалела:

– Надо было того писклявого ее брата брать. Посмотри на нее: ни напугать, ни облаять никого не может, тупица.

Миловидная дворняга сидела, не понимая ни слов, ни недовольства старухи, двигала ушами и ждала чего-то.

– Чё смотришь? Я тебя уже кормила. Иди отсюда.

Хозяйка гнала от себя животное, толкая ногой в ребристый бок, и отправлялась по делам. Крупная для дворняги, грудастая и головастая собака продолжала молчать. Никто не слышал ее лая. Она отзывалась на все известные клички, прибегала, норовила залезть передними лапами на грудь и, если удастся, облизать лицо.

– Фу, уйди, Бобик! – рабочие пихали сильное собачье тело, подкидывали объедки. – На, сюда смотри! Ешь.

Цех состоял из трех домишек: в самый большой поместилось двенадцать швейных машинок и два промышленных утюга, во втором доме расположилась закройная, а в третьем – кухня. Тесные постройки образовали тесный, затемненный двор, ставший домом для дворняги.

Каждый вечер собаке варили суп с говяжьей обрезью или рубцом, костями и лапшой. Половина супа шла на утро. В обед в глубокую миску падали объедки со стола рабочих. Дворняга сжирала всё, дрожа от голода и жадности.

– Это в семь месяцев он такой большой? – удивилась новая швея.

– Это девочка, – неприязненно отозвалась петельщица, жившая при цехе. Она занималась уборкой в качестве оплаты жилья, убирала двор и ненавидела собаку за подкопы цветов и вонь испражнений, разбросанных по маленькой редкой клумбе.

– Как зовут?

– Никак… По-разному зовем: Рекс, Бобик.

– Девочке надо другое имя, да? – обратилась девушка к дворняге и вытащила из сумки вафлю, подразнила брусочком сладкого. – Хочешь?

Собака радостно метнулась из стороны в сторону – что-то вкусно пахло в руке человека! Щетинистый витой хвост мотался, заставляя зад вилять, как если бы дворняга пританцовывала от нетерпения. Девушка рассмеялась. Осторожно протянула руку и, дав обнюхать пальцы, погладила гладкую макушку. Бросила вафлю:

– Угощайся.

Хруст в пасти. На земле остались крошки.

– Понравилось?

Собака оглушительно прогавкала: понравилось!

Девушки вскричали от неожиданности и засмеялись.

– Вот лает!

– Ничё се…

Из цеха вышло несколько удивленных швей:

– Это наш так лаял?

Животное прыгало от удовольствия.

– Это же девочка, зовите ее Джулей! – предложила новенькая.

Швеи вразнобой заговорили:

– Почему Джулей?

– У сестры моей похожая, поменьше, зовут Джулей. Такая же тёмная, – ответила новенькая.

– Собакам надо кличку давать, а Джуля – это же имя.

– А мне кажется, ей идет эта кличка…

– …растет еще. Не лает только, спокойная.

– Джуля!

Женщины оглядели дворнягу, словно впервые видели и, обсуждая, зашли обратно в цех. Джуля осталась, виляя хвостом и нюхая землю.

Её не выпускали наружу. Собаке безумно хотелось побегать, не опасаясь тесноты. От избытка энергии она иногда быстро бегала по маленькой территории и на все попытки людей остановить её, выпучив глаза, клацала пастью. Бег по двору оканчивался неприятными столкновениями со стенами, воротами и забором. Ныли растущие кости… Когда буйство стихало и возвращалось дружелюбие, Джуля как ни в чем не бывало искала ласки. Доверительно льнула мордой к людям и совершенно не боялась новых лиц – подскакивала, знакомясь с запахами. В глазах светилось одно большое радостное ожидание.

Конец ознакомительного фрагмента.