Глава 1. Тишина

Вечер опускался на землю по-летнему неторопливо, будто не желая прогонять последние лучи солнца. Небо, ещё недавно ярко-голубое, теперь наливалось глубокими сиреневыми и пурпурными тонами, а у горизонта теплились остатки заката – розовые, оранжевые, с вкраплениями золотистой дымки.

Максим, чуть прихрамывая, вышел из бани в одном старом полотенце на бёдрах, потянулся, пробуждая разморённое жаром могучее тело, и полной грудью вдохнул, впитывая родные запахи. Воздух был густым от ароматов: свежескошенной травы, влажной земли после дневного полива, уютного дыма из печной трубы, где мама томила что-то на ужин. У соседей, распространяя одуряющий сладкий флёр, цвёл огромный куст жасмина.

Где-то вдалеке тарахтел двигателем тягач баржи –звук долетал сюда, смягчённый расстоянием, будто шёпот усталого путника. Чуть выше по течению реку перегораживал трос паромной переправы, и днём тягачи заранее издавали пронзительное «у-у-а-а-а-а-а», предупреждая людей о своём приближении и давая им время опустить трос на дно. Этот звук ассоциировался у Максима с домом. На ночь трос, конечно же, опускали, и сейчас баржа прошла по реке тихо, разве что наполнила воздух этим деловитым «бук-бук-бук».

За низеньким, вам по пояс, забором, годным для защиты разве что от охочих до коры плодовых деревьев зайцев, в заросшем высокой травой пруду хором распевали лягушки. Макс выкопал его сам, чтобы хоть как-то осушить болотистый участок маме под бульбу. Лягушачье кваканье звучало не хаотично, а почти музыкально: то басовито и размеренно, будто старый дед выводил долгую ноту, то звонко и торопливо, как у детворы, затеявшей игру. Иногда к ним присоединялся одинокий сверчок, вплетая в эту сельскую симфонию свою тонкую скрипичную строчку.

– Вот раскричались, – едва слышно пробормотал Макс себе под нос. – К дождю, наверное.

Он запрокинул голову и, резким движением откинув чёлку со лба, уставился в чистое небо. Тишина. Здесь было так тихо, что Максим слышал собственное дыхание. Это было так странно, непривычно. Максим вбирал это ощущение, как губка. Это было, словно глоток прохладной воды в жару.

Максим облокотился о стену бани, наслаждаясь ощущением вечернего прохладного ветра, гуляющего по влажной коже. Комары, жужжащие в воздухе, ещё не учуяли чистое тело, охлаждённое кадкой ледяной воды, и стоять на улице было даже приятно. Макс чуть прищурился от удовольствия и окинул взглядом окрестности.

Над осушённым болотом, что раскинулось за огородом, поднимался лёгкий туман. Он клубился, стелился над осокой, цеплялся за кусты, превращая знакомые очертания в призрачные силуэты. В этом тумане то и дело мелькали искры – светлячки зажигали свои крошечные фонарики, устраивая бесшумный танец в сумерках.

Огород на десяти сотках, заботливо ухоженный, готовился ко сну. Картофельная ботва слегка поникла, помидоры налились тёмно-зелёным, завязи огурцов сверкали каплями воды. По тропинке между грядками пробежала мышь-полёвка, торопливо скрывшись в бурьяне. Максим проводил её с грустным смешком: там, в бурьяне, жил здоровенный старый белоухий уж. Впрочем может быть, он сыт, пригрелся и спит.

У задней калитки рос старый дуб. Ветер, совсем не похожий на городской –мягкий, травянистый, с нотками мяты и чабреца – играл с его листьями, заставляя их шуршать, будто кто-то перелистывал страницы старой книги.

В домах уже горел свет, фонарей в дачном кооперативе не было, и светящиеся жёлтым светом окна выглядели звёздами, зависшими у самой земли в быстро темнеющем воздухе. Где-то беззлобно, для профилактики гавкнула собака, донёсся детский смех, кто-то из соседей переговаривался так тихо, что невозможно было разобрать слов. Идиллическая картина. Макс прикрыл глаза.

БАХ!

Тело Максима среагировало инстинктивно. Руки взлетели вверх, прикрывая голову, его большое тело скрутилось, стремясь стать меньше, каждый нерв напрягся до предела. Макс приоткрыл рот, чтобы не контузило.

Призрачный коричневый песчаный столб, взметнувшийся в жёлтое нездешнее небо, заслонил его зрение. Запах пустынного песка ударил в нос, заполнил пазухи, аравийская жара пахнула в лицо, в ушах раздались выкрики на гортанном, непонятном, но таком привычном языке. На плечи привычно надавил бронежилет. «Тах-тах-тах», застрекотали в ушах автоматные очереди, вокруг метался на ветру полог грязно-жёлтой палатки, кто-то хватал его за руки, орал что-то в ухо.

Бах…

Звук повторился, но гораздо тише, за ним раздался скрип. На этот раз Макс его узнал. Дверь. Просто хлопнула дверь. Он в дачном кооперативе под Пинском на юге Беларуси, а не… Спокойно, Макс, спокойно, мы дома. Дома. Макс с облегчением выдохнул, с трудом отпуская напряжение.

Картинка менялась неохотно. Ясный жгучий иссушенный солнцем день никак не хотел уходить, уступая место прохладному вечеру, полному лягушек. Лягушки… Там, далеко, никаких лягушек не было. Там были только змеи. Максим уцепился за этот звук, выдёргивая себя из воспоминаний. Они отпускали его неохотно, будто мерзкая липкая жижа. Он заставил себя открыть глаза, чувствуя, как по виску стекает капля пота. В щёку тут же впился злой болотный комар.

Сосед, хлопнувший дверью, дядя Ваня, сухонький старичок, вышел на крыльцо в выцветших трусах-семейниках, драной майке и резиновых сапогах размеров на семь больше, чем нужно. Его тощие ноги болтались в них, как спички. Он довольно крякнул и, чиркнув зажигалкой, закурил вонючую беломорину.

Макс со вздохом облегчения закрыл лицо руками и с силой потёр его. Он очень надеялся, что старик не заметил, как он тут раскорячился. Высокие заборы в этих местах были не приняты, соседи друг о друге знали почти всё.

– Вечер добрый, Максик. Ну, как пар? До костей пробрал? – донёсся до него старческий дрожащий голос.

– До самых печёнок, – усмехнулся Макс, встряхивая головой, чтобы отогнать отголоски наваждения.

– Надолго погостить?

– Да нет, завтра уже обратно, – уже более уверенно ответил Максим и прочистил горло.

– В Москву? – зачем-то спросил дядя Ваня.

– Угу, – отозвался Максим и снова устремил взгляд вдаль.

– Лягушки сегодня поют, – заметил старик задумчиво и, не прощаясь, вразвалку пошёл к будке деревенского сортира, стоявшей на противоположном от дома конце участка.

Максим проводил его взглядом. Ночь уже близко, но пока что ещё было время просто постоять, послушать, вдыхать и чувствовать, как напряжение отпускает, а на смену ему приходит тихое, глубокое умиротворение. Именно то, зачем он приезжал в это место. Дом…

– Ма-а-акс! – послышалось от дома.

В дверь веранды, служившей заодно летней кухней и складом обуви, высунулась мать и махнула ему белым полотенцем.

– Хватит комаров кормиць! Идзи сюда!

Максим расплылся в широкой улыбке: его мать говорила по-русски с заметным акцентом, щедро посыпая свою речь белорусскими, полесскими и польскими словами. Максим сам невольно «ловил» этот акцент и потом долго веселил им сослуживцев, пока он не отлипал снова, уступая давно усвоенному русскому. Он оттолкнулся от стены и, едва заметно припадая на правую ногу, пошёл к дому босиком, наслаждаясь ощущением щекочущих ступни холодных травинок.

Максим автоматически пригнулся, проходя в дверь. Он был ростом ровно с дверной проём, и стоило ему неудачно встать на носок, оторвав пятку от пола, как макушка его прилетала точно в притолоку. Казалось, на всех дверных коробках в доме были вмятины от его головы. Это Макса так бесило, что он просто сделал в московской квартире двери высотой два пятнадцать. Ещё не хватало окопным шагом по собственному жилищу ходить!

Мама его была не в пример ему невысокой. Ну, по сравнению с ним. К тому же она была довольно субтильной, так что Макс иногда удивлялся, как она могла породить такого бугая, как он. Даже отец его не был таким крупным, хотя, конечно, всё же больше походил на Максима габаритами.

Сегодня их в домике было только двое, сестра недавно окончательно перебралась в Минск и теперь бывала дома гораздо реже. Отучилась, на работу устроилась. Писала и брату, и матери каждый день, хвасталась по-доброму. Макс был рад за неё.

Носа его коснулся божественный аромат – пахло холодником. Рот его мгновенно наполнился слюной. Мама умела готовить холодник – никакого кефира! Только холодная вода, уксус, соль и ложка густой деревенской сметаны. Холодный летний суп насыщенного бордово-фиолетового цвета был просто создан для молодой бульбы, сваренной в чугунке и сдобренной маслом и укропом. Мама предусмотрительно отложила себе немного, а к Максиму пододвинула почти полные бадьи, не распыляясь с мелкой посудой. Да, с его размерами лопал он всегда много, даже когда был тощим подростком. А теперь и подавно.

– Ты садзись, садзись! Чай будзешь? – с улыбкой спрашивала мама, подпихивая Максима к столу.

– Дай хоть трусы надену! – хохотнул Макс.

– А тебе нащо? Хай так будзе! Проветри! Авось зайдёт кто, хучь поглядзит! – тут же хихикнула мать.

– Кто? Дядя Ваня? На что ему смотреть? – отшутился Максим.

– А було б, шо показать, так мы посмотрим! – невозмутимо парировала мама.

– Ой мамо, шо Вы там не бачыли? – с нарочитым акцентом ответил Максим.

Сказал Максим и всё-таки прошёл в комнату, чтобы скинуть полотенце и переодеться в вытертый старый спортивный костюм. Дверь комнаты издала пронзительный противный писк, как только Макс тронул ручку. Он поморщился. Этот звук был совершенно неизменным вот уже в течение тридцати лет, как минимум.

– А ты и не мне показывай! – крикнула мама ему в спину.

– Ну мне ещё не рассказывали, кому что показывать! – буркнул Макс беззлобно.

– Слушай маму! – наставительно сказали ему.

В кухоньке уютно звякали ложки и вилки. Скрипнула заслонка печи, стукнуло полешко, одно из тех, которые Макс нарубил сегодня месяца на три впрок. Ночи были ещё немного прохладными, и мать по вечерам ещё готовила на печке. Скоро потеплеет, и она совсем переберётся на стоящую на веранде газовую плиту, рядом с которой стоял красный газовый баллон.

– Слушаю, слушаю, – уверил её Макс.

Максим сел за стол и набросился на угощение, как голодный зверь. Баня разбередила его и без того не слабый аппетит.

– Во сколько завтра отчаливаешь? – спросила мама, тщательно скрывая лёгкую грусть в голосе.

– Утром, – невнятно отозвался Макс с набитым ртом, – не хочется солнце в зеркалах ловить, проще пораньше.

– Так спешишь. Правда что ли, кто-то появился? – мама прищурилась и посмотрела на него смешливо.

Но от Максима не укрылось, с какой надеждой она это спросила.

– С чего ты взяла? Нет. Работа просто, – ответил Макс, не поднимая глаз.

– Ой работа твоя! – фыркнула мама и махнула на него рукой.

– Да нормальная работа, – беззаботно ответил Максим.

– Тоже мне! С пистолетом своим ходишь…

– Мам, всего лишь пистолет, и тот больше декоративный… – мягко ответил Макс.

Мама поджала губы и уткнулась в свою тарелку. Макс мог поклясться – им обоим вспомнились те дни, когда он возвращался к ней с целым арсеналом за спиной, воняющий порохом, застарелым потом и кровью. Измученный, с пустыми глазами, с сединой в волосах. Когда ей прислали весточку, что сын валяется в госпитале и, скорее всего, будет комиссован по ранению, она даже обрадовалась.

Последние годы Макс учился не просыпаться от кошмаров, не вспоминать, не смотреть на всё через призму закона военного времени. Не вздрагивать от резких звуков. Дядя Ваня только что показал ему, что ни черта у него не получилось.

Как был солдатом, так и остался. Война не остаётся на поле боя, от неё невозможно уехать. Она застревает в сознании, впитывается в кости, продолжает орать в ушах. Не отпускает ни на минуту. Никого. Никогда.

И Максима не отпустила. Он уже не знал, какой мир более настоящий, тот, военный, или этот. Болтался между ними, неприкаянный, то ли здесь, то ли там. Оттуда выгнали, а здесь, вроде как, и не нужен никому.

Мама всё мечтала, что сын обзаведётся сердечной подругой и остепенится, оживёт. Куда там… Окопные шлюхи казались теперь Максу более честными, чем девочки с гражданки. Эти смотрят, а в глазах будто калькулятор подсчитывает стоимость его машины и конуры. Да и от физиономии его бабы шарахались, он и так красавцем не был, а ещё башкой приложило, шрам остался. Макс никак не мог завести нормальные отношения, да и не очень этого хотел.

Вернулся из ада в тепло и безопасность и будто умер. Встрепенулся немного, разве что когда боевой товарищ, Костя, в переплёт попал, и они всей старой гвардией похватались за стволы и броники, чтобы его вытащить. Вляпались знатно, чуть под суд не пошли, но им задним числом выправили ксивы и все бумажки частного охранного агентства. Так родился «Цербер». После такси и охраны в магазинах Максу нравилось невероятно. Тоже тягомотина, но всё же повеселее. «Цербер» стал его новой войной – без выстрелов, но временами с тем же напряжением. Зато здесь он знал правила игры.

Он вздрогнул от лёгкого касания к руке и едва не вскочил, но вовремя удержал себя. Мама мягко положила крохотную ладошку на его лапу и смотрела на него всё понимающим взглядом. И от этого взгляда Максу было и тепло, и больно. Невыносимо.

– Мы там недавно охраняли одного шейха, ты б видела, как меня нарядили! Только что бубенцов не навесили! – попытался Макс разбить повисшую неловкую паузу.

– Штатных бубенцов мало что ли? – буркнула мама, подхватывая его тон.

– Не звенят-с, – развёл руками Макс.

– А ты охранять или музицировать там должен был? – усмехнулась женщина и улыбнулась одной стороной губ.

– Хорошо, плясать не заставили! – покачал головой Макс.

– Не замечала в тебе творческих порывов…

– При моём полном отсутствии талантов это ко всеобщему счастью, – веско сказал Максим.

– Ну ты уж совсем-то не прибедняйся! – пожурила мама.

– Ты меня переоцениваешь.

– Я твоя мама! У меня работа такая! – мама назидательно подняла палец.

Мама смотрела на него, подперев щёку. Свою порцию она давно прикончила и теперь с лёгкой улыбкой смотрела, как Макс перемалывает свою. Ей нравилось его кормить.

– Таня машину купила? – спросил Макс, чтобы поддержать разговор.

– Да, купила, гоняет теперь по Минску, – вздохнула мама.

– А что за машина?

– Ой, а я в них ничого не разумею! Синенькая, – отмахнулась мама.

– Вроде всё хорошо у неё? – чуть тише спросил Макс.

Они оба знали, что означает этот вопрос. Не надо ли кому голову оторвать, чтобы помочь сестрёнке.

– Да, не жалуется… – успокоила его мама. – Но всё равно шумный этот Минск… Не понимаю, как можно там жить!

– Это ещё в Москве не была, – хохотнул Максим.

– Ой, и не собираюсь я в твою Москву – что я там не видела?

– Да ничего не видела.

– Да я и не хочу, – отрезала мама. – Лучше ты почаще сюда приезжай – тишину слушать.

Максим лежал на кровати, отчаянно скрипевшей под его немалым весом. Пятки упирались в край – он никак не мог привыкнуть к этому в доме матери. Надо будет притащить сюда кровать побольше… Впрочем бесполезно всё это. Мама ни за что не разрешит выкинуть старую и скорее попросит его затащить её на чердак. Для кого, спрашивается? Для мышей?

В открытое окно просачивался чудесный запах жасмина и ночных цветов. Едва слышно звенели за сеткой комары, шелестели на лёгком ветерке листья растущей у забора вишни. Комковатая старая подушка привычно давила в затылок, а провисший матрас – в бок. И всё равно Максиму было хорошо.

Впрочем, о предстоящем возвращении в шумную, суетную Москву он тоже не жалел. Ему нравилось это – кочевать из одной жизни в другую: из тишины – в бешеный ритм, из войны – в мир. Он засыпал дома с улыбкой на губах, чтобы проснуться и с той же улыбкой рвануть вдаль.

Утром, согнувшись чуть не вдвое, Максим чмокнул на прощание мать, с удовольствием забрав у неё мешок вкусностей, который она ему приготовила. Отбиваться было бесполезно, да и Макс не хотел. Приятно, чёрт возьми! Здорово было стартовать из Москвы сюда – и с таким же воодушевлением стартовать отсюда в Москву.

Он завёл машину, и она огласила сонные окрестности жёстким «вррррумммм», разбивая тивканье птичек. Привычный запах автомобильного салона, бензина и оружейной смазки заполнил нос Максима, заслоняя жасминовый дух. Всё. Пора возвращаться.

Деревенские мужики уважительно посматривали на него и даже не брались за колотушки, которыми полагалось тянуть трос, чтобы сдвинуть паром с места. Максим аккуратно загнал машину на паром, бросил сумку на скамью, взялся за деревянную колотушку, набрасывая её на трос, и с привычной сноровкой потянул себя к другому берегу.

Паром мягко отплыл от припаромка, никто даже не почувствовал начала пути. Так оно обычно и бывает. Река лениво потекла под днищем. Макс посмотрел вниз, на отражение неба в воде. «Вот здесь я – ни там, ни тут. А где же тогда?» – мелькнула мысль.

Люди на пароме переговаривались тихо, будто боялись разбить утреннюю тишину, и Максиму казалось, будто они очень далеко. Будто он один на этой железяке посреди реки. Спокойная вода отражала небо, и ему привиделось, будто небо повсюду: над головой, под ногами, вокруг. Он будто завис между, посреди, то ли двигаясь, то ли стоя на месте. Чиркнуть бы этот трос, чтобы унесло этот паром вместе с Максимом. Интересно, куда его прибьёт? И прибьёт ли вообще? «Плюх-плюх», водная рябь с шёпотом оглаживала железный борт, и больше в мире не было ничего.

Но схлынуло. Паромщик заворчал, когда Максим разогнал посудину слишком сильно, и Макс очнулся. Он тряхнул головой и крепче сжал колотушку. Пора была двигаться вперёд. Он придержал паром колотушкой, и железяка мягко ткнулась в деревянный помост припаромка. Максим завёл машину и махнул на прощание паромщику. Эх, сопьётся мужик к следующему году…

Потом Макс забрался на своём тарантасе на взгорок высокого левого берега, окинул взглядом ещё дремлющий, залитый рассветным светом дачный кооператив, улыбнулся себе под нос и почесал заросший бородой подбородок. Больше не оглядываясь, он двинулся вперёд – навстречу новому дню и новой главе своей жизни, где жасмином и холодником уже не пахнет.

Через шесть часов пути по закатанной в асфальт дороге он сунул свой паспорт в окно, подавая его пограничнику.

– Максим Львович Веракса?

– Так точно!

Пограничник поднял глаза и цепко оглядел лицо Максима. Макс знал, что он там видит – раннюю седину, шрам на черепе. Пограничник вдруг улыбнулся одними глазами и вскинул руку в воинском приветствии.

– Добро пожаловать в Российскую Федерацию!