Глава 1. Сие узилище.

– Вечер в хату, бродяги!Сборник «Примеры уголовной лексики»,

Издательство «Юный Коммунар», Москва, 1989

Страшно лязгнула дверь, еще страшнее проскрежетали запоры: я остался внутри камеры.

В том, что это именно камера, а не какое-нибудь другое помещение, я был уже твердо уверен – нюхом чуял, несмотря на полностью блокированные эфирные каналы.

Воцарилась темнота – не крепкие такие сумерки, под покровом которых можно было рассмотреть хотя бы контуры мебели и границы комнаты, а самая настоящая, без единого изъятия, тьма.

– Привет, сосед, – сообщили мне из этой тьмы. Фраза прозвучала на хорошем таком британском – именно на хорошем, это ведь единственный в мире язык, качество владения каковым можно оценить буквально с двух слов!

– Здравствуйте, – осторожно ответил я на том же языке.

– Проходи, – в голосе послышалась явственная ирония, – присаживайся. Чаю хочешь?

– А пожалуй, что и хочу, – решил я вслух. – Кстати, смешная шутка.

– Какие уж тут шутки, – проворчал голос-из-темноты. – Тюрьма, все по-серьезному… Чуть погоди, просветлеет.

И стал свет по слову его… Лучше бы он – свет – не становился.

Так бывает, пусть и редко – блаженное неведение переносится сознанием куда лучше, чем страшное знание. Сейчас оказалось именно так.

Знаете, мир удивителен. Таков он не только сам по себе, но и благодаря чудесному многообразию живых существ, населяющих нашу планету.

К людям это относится не в меньшей степени: уж на что я – человек образованный, и то не смог бы назвать уверенно и половины человеческих подвидов – как принято говорить в Союзе, национальностей. Даже назвать, понимаете? Для того чтобы понять, о чем идет речь, достаточно вспомнить историю моего знакомства с пугающего облика старшим майором!

Сейчас мне было точно известно одно: некоторые виды живых существ телом выглядят почти так, как хомо сапиенс, ходят на задних конечностях, имеют почти человеческие черты лица и даже издают нечто похожее на звуки нормальной речи… Но это – не люди.

Может быть, когда-то были и деградировали, может – пока не развились окончательно и не обрели понятный нам разум. Еще это могут быть специально созданные химеры, навроде калифорнийской двухголовой коровы… Только – почти люди.

Как бы то ни было, таких обитателей мира сего объединяет особенная любовь к хомо сапиенс. Проще говоря, сто процентов похожей на человека разумного нелюди непременно пробавляется рационом из людей. Да, то самое, запретное в Атлантике слово на букву «Л» – «Людоеды».

К человекоподобным жителям Гималаев это утверждение относится в полной мере, а передо мной сейчас, в неверном свете тусклой лампочки, посреди сырых бетонных стен и скудной обстановки, оказался именно йети… Даром, что густая и косматая шкура его явственно отливала зеленью.

Я отступил на шаг, еще на один, и сделал бы так снова, но увы – проходить сквозь бетон я не умел и в полной своей силе, не мог этого и в состоянии, эфирных сил лишенном.

– Не бойся, друг, – снова заговорил неразумный гоминид. – Видишь, я сижу на одном месте, не подхожу. Присядь и ты. Койка – сразу слева от тебя.

– И не думал бояться, – солгал я дрожащим голосом. – Просто свет… Резко, внезапно!

Попытался сохранить достоинство – насколько это вообще было возможно на подгибающихся ногах и с поджатым в ужасе хвостом… Сделал шаг влево и аккуратно умостился поверх обещанной койки.

Вновь посмотрел на зеленоватого йети – тот, как и обещал, сидел почти неподвижно, во всяком случае – на своей койке, приклепанной цепями к стене прямо напротив моей.

– Выдыхай, друг, – предложил страшный сосед.

Я выдохнул, и тут меня, что называется, накрыло.

В роду моем, древнем и славном, никогда не было берсерков.

Понимаете, это только современные визио-постановки и графические новеллы представляют берсерков славными воинами, не ведающими боли, страха и усталости, идущими в безнадежный бой в одной только рубахе и портах, сражающихся израненными до того момента, пока последние силы не оставят могучий организм вместе с кровью…

Реальность несколько менее приглядна. Берсерк, как правило – эпилептик, или, как говорили во времена славных викингов, человек, страдающий падучей.

Такой человек глуп, поскольку его никто и ничему не учит – зачем тратить силы и время, если мальчик все равно или не вырастет, или не сможет идти в бой?

Еще берсерк ничего не умеет – по той же причине, что и не знает.

Понятно, что такого вот жителя никто не любит, все шпыняют и гонят.

Потому и растет он нелюдимым и людьми непонятым. Знаменитая песенная фраза «он был берсерк, дурак и вор» – она ведь взялась не на пустом месте, это – подлинная народная мудрость веков!

В роду нашем падучих дураков не было, а если и были, то я – точно не таков, ни в одном из смыслов… Однако прямо сейчас внутри моей почти заблокированной ментальной сферы, родилась и окрепла ярость иной, не дурацкой, природы.

Я стал, с одной стороны, холоден и спокоен, с другой – смел и бесшабашен. Два этих, почти полярных, состояния удивительным образом дополнили друг друга, и стало вот как: я успокоился, улыбнулся, заговорил.

– Меня зовут Лодур Амлетссон, – начал я, смело глядя в глаза чудовища. – Мне пятьдесят один год, я – доктор эфирной физики и профессор Королевского университета города Вотерфорд. Здесь оказался… Пока не знаю, почему, но – видимо – по обвинению в научном шпионаже.

– Теперь понятно, почему моя шутка оказалась к месту, – широко улыбнулся сосед. – Не та, которая про чай, горячего-то мы сейчас напьемся…

– Вы ведь местный, да? – совсем осмелел я. – Просто очень хорошо говорите на бритише… Решили подшутить над арестантом? А что, признаю, идея отличная. Йети – уже страшно, йети, говорящий по-английски – страшно вдвойне…

– Вы зато не местный, да, – проворчало чудовище, будто несколько задетое моими словами. – Я не… Или нет, давайте так.

Снежный человек слегка приосанился, посмотрел на меня внимательно и изрек нечто наподобие той речи, которой представился я сам.

– Меня зовут Петр. Петр Большов-Муззин, – длинно сообщил йети. – Мне четыреста семнадцать лет, и я работаю доцентом кафедры романо-германской филологии Казанского Государственного Университета. Специализируюсь на британском языке… И обучении британскому языку.

– То есть, Вы – преподаватель и переводчик? – перебил я, нарочно обозначив некоторую дистанцию: общаться на «ты», почти запанибрата, мне отчего-то не хотелось. – Я знаю одного советского переводчика, ее фамилия Стогова.

«Профессор, что Вы такое несете?» – удивился я сам себе. «Вас тут прямо сейчас или сожрут, или прилично покусают, а Вы юродствуете…»

– Анечка – хорошая, – снова улыбнулся назвавшийся Петром. – Молодая, едва разменяла вторую сотню лет, но уже очень перспективная, да. Работает с иностранцами на Советском Севере… Верно, здесь Вы с ней и познакомились?

Чудовище перешло на более вежливую форму общения, и это меня немного обрадовало. В самом деле, не станешь же говорить «Вы» человеку, которого собираешься съесть?

Кроме того, я отчетливо услышал «здесь» вместо ожидаемого «там» – значит, после ареста меня увезли не так, чтобы очень далеко от Проекта… Это радовало тоже, пусть и непонятно пока было, чем именно.

Язык мой – враг мой. Это я понял еще в детстве, и продолжал убеждаться в верности этой максимы с каждым новым днем своей жизни, даже и взрослой. Следующий вопрос задавать не стоило – но подвело любопытство мое неуемное, дополненное научным методом познания мира.

– Скажите, Петр, – перешел я на советский язык – уже почти не примитивный в моем исполнении, – вернее, развейте мое заблуждение. Ваш вид, он…

– Не йети, – очень спокойно ответил сокамерник. – Да, я знаю, что сильно похож, и вся семья моя, и весь мой народ. Однако, сама национальность называется иначе – «голуб-яван», вот как.

– А с теми, которые… – вновь принялся нарываться на грубость некий профессор.

– С волосатыми ограми Гималаев мы даже не родственники… Даже не дальние, – уточнил не-йети. – И происхождения иного, и обитаем в других местах. Советский Памир… Он – как человеческий заповедник, там сохранилось самых разных народов чуть ли не больше, чем обитает во всем остальном мире. Например, дэв-чесу…

– Этих я знаю, – обрадовался я. – Вернее, этого. С непривычки пугает, да.

– Как и любой реликтовый человек, – пожал плечами Большов-Муззин. – Хорошо, что в СССР полностью изжит видизм… Как явление, буквально, изжит. В старые-то времена, еще dobeztsaria, бывало всякое… И хомопарки, и бесчеловечные эксперименты, и даже крестовые походы!

Все-таки, мой советский еще так несовершенен! Важное слово, уточняющее то, какие именно старые времена имелись в виду, я так и не понял. Еще и записать, чтобы уточнить позже, было некуда.

– Ну как, вы все еще меня боитесь? – ехидно подмигнул вовсе-не-йети. – Будем и дальше сидеть каждый в своем углу?

– И вовсе нет, – несколько самонадеянно заявил я. – Тем более, кто-то обещал мне чай… Я бы выпил, а то столько времени босиком, да и тут несколько сыровато, и эфира я вовсе не ощущаю – не ровен час, простужусь!

– Да, это было бы совсем лишним, – согласился советский филолог.

Тут я обратил внимание на одну деталь, которой отличались наши с Петром половины камеры: у его койки, в отличие от моей, стояло нечто вроде тумбочки, сооруженной из старого деревянного ящика. Кроме того, имелась штука невиданная, тем более, в подобных обстоятельствах: полностью электрическая розетка, невысоко закрепленная на стене.

– Здесь совсем нельзя колдовать, – пожал плечами филолог, проследив направление моего взгляда. – Поэтому и лампочка электрическая, и источник энергии…

– А я все думал, как Вы будете кипятить воду, – поделился я. – Теперь понятно, раз электричество…

В тумбе, бывшей в девичестве ящиком, нашлось много чего.

Две стеклянные емкости, каждая – объемом в литр или около того.

Толстенькая бумажная пачка, украшенная надписью «чай».

И, наконец, монструозного вида электрический прибор, будто бы собранный из проволоки и стальных лезвий – такими бреют подбородки те народы людей, что любят гладкую кожу лица.

– Вода в кране, – сообщил Большов-Муззин. – Наполняйте сосуды, я пока приготовлю kipyatilnick и чай.

– Извините, не могу, – я показал руки, по-прежнему скованные перед грудью сразу двумя парами наручников.

– А, это. Это не беда, – обнадежил меня сокамерник. – Сейчас.

К стальному листу двери голуб-яван переместился одним движением: вот он сидел на своей койке, и вот – уже колотил в дверь увесистым кулаком.

– Начальник! – удары перемежались криками. – Эй, начальник!

– Кому шумим? – донеслось, наконец, из-за двери.

– У меня тут новенький! Закован! Браслеты сними!

– Так, – послышался другой голос, куда более громкий и властный. – Оба встали лицом к стене!

Погас свет, лязгнула дверь.

Меня развернули невидимые руки: правильно, руки-то скованы спереди…

От обеих пар наручников меня избавили столь стремительно, что я даже задался вопросом – а нельзя ли было сделать это раньше?

Дверь громыхнула еще раз, свет зажегся.

– Да, так намного удобнее, – согласился я, уже подставляя первую из выданных мне емкостей под тоненькую струйку воды. – Кстати, спасибо.

– Bylo by za chto, – откликнулся мохнатый филолог. – С ошейником, извините, помочь не смогу… Эти не снимут, ломать не советую.

– Отчего же не сломать? – выразил сомнение профессор, уже несущий в сторону тумбочки два сосуда, наполненных водой. – Ошейник не выглядит и не ощущается сколько-нибудь крепким… – Я уже успел дотронуться до аксессуара. – Даже не сыромятная кожа, так, тряпка, пусть и плотная…

– Да, а поверх тряпки – руны! – оппонировал Большов-Муззин, ловко перехватывая у меня наши будущие, как я понял, чашки. – Попытка снять ошейник, не отключив цепочку… В общем, я не думаю, что Ваш, профессор, подвид, умеет жить и активно действовать совсем без головы.

– Ого, – согласился я, не став больше трогать ошейник – на всякий случай.

Пили чай, мой сосед – сразу, я – чуть погодя. Пришлось немного подождать: лакать крутой кипяток и невкусно, и не очень полезно для здоровья… Благо, широкая горловина сосуда вполне позволяла пить чай именно так, как я привык.

Наконец, напиток кончился, угроза немедленной простуды отступила, и я решил: пора основательно поговорить. Не то, чтобы я всерьез надеялся разобраться в ситуации собственным умом, однако… Незнание и непонимание казались мне сейчас чем-то самым страшным, даже хуже, чем ограничение свободы, агрессивное поведение государственных полицейских и опасный ошейник, застегнутый на моей единственной шее.

Я собрался с духом и мыслями.

– У меня есть вопросы, – почти пожаловался я филологу. – Начну, пожалуй, с самых очевидных, – сделал паузу. – Можно?

Собеседник взглянул на меня ободряюще. Взгляд этот я принял за согласие.

– Скажите, Петр – если знаете сами – где это мы?

– Zashli s kozyrei? – непонятно усмехнулся мохнатый доцент. – Знать бы… Догадками – поделюсь.

– Сделайте любезность, – я весь обратился в слух.

– Это, как видите, тюрьма, – начал с самого простого тот, кого спросили о самом сложном. – Расположена она где-то не очень далеко от города Мурманск – слышали о таком? Хотя да, конечно – слышали!

Я кивнул с интресом, собеседник продолжил.

– Или, по крайней мере, на той же широте… – уточнил доцент. – Природные особенности подвида, знаете ли – я довольно точно ориентируюсь по магнитному склонению, и никакие блокираторы эфира тут не помеха.

Надеюсь, в ответном моем вздохе было больше восхищения, чем зависти: мне и самому не помешала бы такая замечательная способность!

– Тюрьма… Не совсем обычная. Мне, видите ли, немного знаком современный быт-за-решеткой – со слов самого младшего из правнуков, но знаком, – неожиданно признался мой сокамерник. – Было время, был он беден и довольно глуп… Впрочем, сейчас не об этом.

Я кивнул вновь, на этот раз – несколько ошарашено. Правнук-уголовник в семье работника науки… С новым моим пониманием советских реалий это вязалось примерно никак.

– Так вот, опираясь на чужое знание и собственный, вполне совершенный, логический аппарат, – продолжил Большов-Муззин про интересное, – могу утверждать: это – очень странная тюрьма. Начнем с того, что тюремные порядки – а они одинаковы по всему Союзу – здесь не соблюдаются, а, скорее, имитируются… Поведение конвойных, надзирателей, бытовые условия и удобства, почти полное отсутствие контроля в камерах и коридорах, в конце концов!