Глава. Киллограмм

В мире, где я живу, всё решают не ум и не доброта. Всё решают десяток лишних килограммов мяса и пара сантиметров в плечах. Кто больше, тот и прав. Кто тяжелее, тот и побеждает. Можно быть гнилым и трусливым внутри, но если тебя боятся, тебя уважают. А уважение открывает двери: девки, кэш, власть.

Я вырос на улице. В школе я был дрыщом: длинный, худой, с лоховским лицом, которое будто само просило кулака. Задирал меня всякий, кому не лень. А потом случилась одна история, после которой я понял всё.

Это было в беседке во дворе. Мой одноклассник Жак, здоровый, наглый, с вечной ухмылкой, подвёл к себе пацана лет двенадцати и кивнул в мою сторону:

— Эй, щегол. Вон тот длинный. Выйдешь с ним по разам.

Малой оглядел меня, скривился и бросил:

— Да я ему жопу порву.

Я стоял и слушал это от мелкого. Ниже падать было некуда. Жак тут же начал подначивать, толкая меня в плечо:

— Ты слышал, что он сказал? И ты это проглотишь? Слился ты, братан. Совсем опустился. Не подходи тогда к нам.

Я понял: откажусь, и об меня вытрут ноги даже малолетки. Душа ушла куда-то в район мочевого пузыря, но я всё же выдавил:

— Ты чё, братан, как ты мог такое подумать. Конечно, я выстегну щегла.

Щегол надрал мне зад. Двух ударов хватило, чтобы выбить из меня остатки храбрости. Потом он сделал подсечку, и я рухнул на холодные доски. Лежал и смотрел в небо. Жак всё-таки пожалел меня и сказал малому:

— Всё, харэ. Искандер нормальный пацан. Доказал, что не чертобес.

С того дня я пошёл на турник. Тощее тело подтягивалось с трудом, мышцы не росли: на нормальной еде они не вырастут, а у нас её не было. Но через месяц я уже вытягивал десять раз и отжимался пятьдесят, и мне казалось, что я стал сильнее.

Через два месяца выяснилось, что нет. Жак, снова стравил меня с каким-то малолеткой, и я снова отхватил люлей. Я был наивным подростком, жившим в книгах Жюля Верна. Мои родители, оба престарелые учителя, получали мизерную зарплату. Брат был ботаном, таким же лохом, как я. Как же я ненавидел Жака!

Но и не драться я не мог. Не станешь драться, и тебя сделают шестёркой. Сначала «подержи», потом «сбегай, принеси», потом «неси». Ты превратишься в раба, а потом тебя воткнут в приколы: над тобой будут шутить и унижать, а ты, чтобы угодить, начнёшь тащить из дома вещи и носить им. Таков этот мир.

Я лежал на диване, смотрел в потолок, и в голове крутилась одна мысль: «Я не буду носить их пакеты».

В дверь постучали. Вошёл брат, худой, в очках, с книгой в руке.

— Ты чего не ужинаешь? — тихо спросил он.

— Не хочу.

— Опять дрался? — Он присел на край кровати.

— Да. Было дело.

— Может, расскажем отцу?

— Отцу? — усмехнулся я. — Он учитель. Всю жизнь втолковывает детям, что добро побеждает зло. Только в нашем дворе добро давно сдохло.

Брат помолчал.

— Тогда ходи так и каждому доказывай, что ты не жертва.

— Ладно, забудь.

— Я заднюю не дам, — сказал я. — Но и как они быть не хочу. И как ты тоже.

Брат ничего не ответил. Встал и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Я остался лежать и думать о том, что мир несправедлив, что сила решает всё и что я ещё покажу этому миру, и Жаку, и всем. Для этого мало было стать сильнее. Нужно было стать другим. А хватит ли у меня на это духу, я не знал.

Я думал о тех, кого обоссали.

На районе это не просто слово. Это приговор. Я видел его своими глазами. Видел, как пацана по кличке Помидор, здорового и наглого, слишком быстро пошедшего вверх и начавшего борзеть, затащили в гаражи. Там его держали несколько часов. Били нестрого, но методично, как отбивают мясо, чтобы стало мягче. Потом поставили на колени.

— На колени, сука, — сказал Струняшев по кличке Струна. — Думал, спроса с тебя нет? Думал, тебе всё можно?

Помидор молчал и смотрел в землю.

— Жри, — сказали ему и сунули в рот горсть земли, чёрной, сырой, с песком.

Я стоял в толпе пацанов, смотрел и запоминал.

Потом случилось другое. Пацан по кличке Еврей, тот самый, что когда-то не давал прохода мне, решил, что он теперь авторитет, и начал задирать старших. Его тоже затащили в гаражи и продержали там всю ночь. Под утро кому-то из «старших» пришла идея. Он присел на землю, а потом сказал:

— Открывай рот.

Еврей не открыл. Ему сломали нос, и тогда он открыл.

Самого этого я не видел, ушёл раньше. Но потом рассказывали, как его рвало, как он плакал и просил прощения. Как после этого его всё равно заставили ходить за ними и носить их вещи. И как он носил, потому что боялся.

«Я не хочу, чтобы со мной так поступили, — сказал я себе. — Не хочу жрать землю. Не хочу стоять на коленях».

Но правду я знал слишком хорошо. Я трус. Я ненавидел себя за это: своё длинное, худое тело, лоховское лицо, нищету, старых родителей, брата-ботана. Ненавидел весь этот мир, где сила решает всё, а я слаб.

Через пару дней в дверь постучали. Вошёл брат.

— Искандер, там пацаны пришли. Спрашивают тебя.

— Какие пацаны?

— Жак и ещё двое.

Живот скрутило. Я знал, что это значит. «Дело» всегда одно и то же: сбегай, принеси, купи.

Жак стоял у подъезда в спортивных штанах и чёрной куртке. Рядом ухмылялись двое его шестёрок с одинаково тупыми лицами.

— О, Искандер! — Жак расплылся в улыбке. — Слушай, тут дело на миллион. Сгоняешь?

— Куда? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Загрузись по-братски. У меня там долг, продавщица на меня шкнит. Потом отдадим.

«Потом» на районе значит «никогда». Я это знал, и Жак знал, что я знаю.

— Братан, с лавэ напряг, не обессудь, — тихо сказал я.

Улыбка Жака погасла. Он подошёл вплотную, от него пахло потом и сигаретами.

— Помоги, братиш, — сказал он негромко. — Ты нормальный пацан, я о тебе только хорошее слышал. Ты ж не чёрт какой-то.

Внутри всё кричало: «Не ходи! Пошли его! Дай ему в морду!» Но тело не слушалось. Тело боялось и хотело выжить.

— Ладно… Только ты отдашь потом, да? — выдавил я.

— Обижаешь, братан. Я ж не барбос какой. У пацана днюха просто. — Жак хлопнул меня по плечу. — Беги. Всё верну на днях, я не чухан.

Ноги были ватными. В голове стучало: «Ты трус. Ты никто».

Я купил водку и закуску на деньги, которые мать дала на хлеб. Знал, что дома будет скандал: мать заплачет, отец промолчит и отвернётся. Придумаю, что потерял деньги. Пакет я отдал в беседке.

— Ну ты даёшь, — сказал Жак. — Наш пацан, понимающий. Присаживайся, выпей с нами за здоровье.

Я вежливо отказался и пошёл домой через тёмный двор.

— Ненавижу, — прошептал я. — Ненавижу себя.

Через два дня Жак пришёл снова и не один. С ним были двое: здоровый, с бычьей шеей, и мелкий, вертлявый, с бегающими глазами. Улыбка у Жака была широкая, почти дружеская. Он свистнул мне под окном:

— Искандер! Подтягивайся, дело есть!

Я выглянул. Сердце упало, но я вышел.

— Салам, пацаны.

— Салам, дорогой. — Жак обнял меня за плечи, как старого друга. — Пробежимся? Погода вон какая, чего дома сидеть?

Его рука лежала на мне тяжело, как капкан. Я не отстранился и пошёл.

Мы двинулись по набережной. Ветер с реки гнал пыль и обрывки газет. Бык молчал, а Вертяк трещал без умолку про тачки, про девок, про то, как вчера «одного борзого укатали». Жак всё не отпускал моё плечо.

— Слушай, тема такая, — сказал он, когда мы отошли подальше. — Мы к тебе вроде как в гости. Чаем напоишь? Или не рад? Пойдём к тебе на хату.

Это был не вопрос. Это был приказ.

— Да рад, чего там, — тихо ответил я.

Дома никого не было: мать и отец на работе, брат шлялся где-то. Жак прошёлся по комнате как хозяин, заглянул в холодильник, в шкаф и остановился у серванта. Там за салфетками мать прятала деньги в жестяной банке из-под чая.

— О, — сказал он. — Смотри-ка.

Я стоял в дверях и смотрел, как он открывает банку и вытаскивает смятые купюры. Мать копила их по копейке.

— Нормально живёшь, упакованный, — хмыкнул Жак. — А с близкими не делишься. Ну что, расслабимся?

В магазине он стоял рядом и командовал:

— Водки. Закуски. Рыбы возьми. Колы. И вон ту шоколадку. И чипсы.

Я покупал всё. Денег не хватило, и я занял у продавщицы, тёти Вали, которая знала меня с детства. Она посмотрела на меня с жалостью и молча записала долг в тетрадку.

На набережной мы сели на лавку. Водка шла легко, я пил, чтобы заглушить то, что скребло внутри. Жак разливал и поднимал тосты:

— За Искандера! Наш пацан! Правильный!

Бык кивал. Вертяк поддакивал:

— Нормальный пацан. Гостеприимный.

Я смотрел на их довольные рожи, на то, как они жрут за мой счёт, и внутри начало закипать, медленно, как вода на огне. Я вспомнил мать, которая считает копейки и во всём себе отказывает. Вспомнил прошлый долг Жака: две тысячи, «потом отдам», с тех пор прошло полгода. Вспомнил беседку, кровь на губах и смех малолетки.

— Слушай, Жак, — сказал я. Голос охрип от водки. — Ты чё, за мой счёт жрать привык?

Он замер. Улыбка медленно сползла с его лица.

— Чё ты сказал, братишка? Попутал, походу?

Слова выходили сами, будто за меня говорил кто-то другой:

— Ты барбос, я смотрю. Любишь пожрать за чужой счёт, тарелочник. Забыл про прошлый долг? Наболтал, а думаешь, не спросят? Хорош людей в заблуждение вводить.

Бык с Вертяком переглянулись. Жак поднялся. Он был ниже меня на голову, но шире в плечах и тяжелее на двадцать килограммов.

— Набухался, что ли? — спросил он тихо. — Раз на роже дырка есть, значит, можно базарить? Или дома проблемы, в депрессию впал?

Он размахнулся и влепил мне пощёчину, звонкую, хлёсткую. Голова мотнулась.

— Успокойся, — вмешался Вертяк. — Искандер, проветрись, чё буруешь.

— Ты глянь, дышать научился, — оскалился Жак. — Предъявы кидает.

— Если вру, — сказал я, — найдём очевидцев и спросим по понятиям. Давай забьёмся.

Жак дёрнулся. Бык схватил его за руку:

— Жак, тормози. Пацан набухался, не обессудь.

Но Жак уже тащил меня за шиворот за угол. Там он бил методично, по корпусу, по печени. Я попытался ответить, но он нырком ушёл от удара и сбил меня с ног левым боковым.

— Ты крыса! — орал я с земли. — Ты барбос, который любит пожрать! Ответ не держишь, балабол! За тобой долг!

Он бил и бил, пока я не замолчал.

— Жак, не тупи, — сказал Вертяк. — Убьёшь.

Жак остановился.

— Дурачок ты, — выдохнул он и сплюнул. — Потом пообщаемся, как протрезвеешь.

Они ушли. Я лежал в кустах и смотрел в чёрное небо без единой звезды. Лежал долго. Потом встал и поплёлся домой.

Дома я умылся и посмотрел в зеркало. Лицо было месивом: губа разбита, глаз заплыл. Но внутри появилось что-то другое. Не страх и не боль, а что-то холодное и твёрдое.

Я открыл кухонный шкаф и достал нож, длинный и острый, которым мать резала хлеб. Сунул его в рукав куртки и вышел.

Ночь была холодной, улицы пустыми. Я знал, где живёт Жак, знал подъезд и квартиру. Кровь стучала в висках, глаза застилала пелена. Я позвонил, долго. Наконец дверь открылась. Жак стоял на пороге сонный, в майке, ещё полупьяный.

— Ты? — сказал он. — Ты чё? Бешенство матки, что ли?

— Выходи, поедем за город, — сказал я. — Ты и я, больше никого. Поговорим по-людски.

Жак молчал и смотрел на моё разбитое лицо, мне в глаза. Было в них что-то такое, отчего ему стало не по себе.

— Ты чё, завалить меня хочешь? — спросил он, и голос дрогнул.

— Долг отдашь красиво, — прошипел я. — Тогда и рассчитаемся.

— Прямо сейчас? Ты с дуба рухнул? Где я тебе среди ночи долг возьму? Завтра. Завтра отдам.

— Опять мне в уши ссать будешь, — сказал я. — Вроде разумный, а как до дела, так оправдываешься.

Я шагнул вперёд, и он отшатнулся. Нож я уже достал, но держал вдоль руки, чтобы не было видно. Жак ножа не видел. Но звериное чутьё, которое спасает от смерти, выло внутри него.

— Слушай, — быстро заговорил он. — Давай выпьем, я угощаю. Идём, я щас.

Он захлопнул дверь и закрылся на ключ.

И в этот момент из темноты выскочил брат.

— Искандер! — крикнул он. — Ты где шляешься?

Он схватил меня за руку и потянул.

— Пойдём домой. Мама плачет, она тебя ищет, не спит. Пойдём. — И повторил тише: — Пожалуйста.

Я постучал в запертую дверь.

— Завтра, — сказал я Жаку. — Завтра подойду.

Потом развернулся и пошёл домой. Брат шагал рядом и молчал. Только у подъезда он сказал:

— Ты дурак. Ты мог его убить. И сесть. И всё. Мама бы не пережила.

Я ничего не ответил и поднялся в квартиру. Мать сидела на кухне, заплаканная. Увидев меня, она вскочила и обняла.

— Где ты был? Я места себе не находила!

— Прости, — сказал я. — Я больше не буду.