30 декабря 403 года

В это время года сад, разбитый во внутреннем дворе патрицианского дома, выглядел не слишком привлекательно: упорный дикий виноград продолжал цепляться за шпалеры, однако листья его засохли и почти полностью облетели, фонтанчики ввиду недавних ночных заморозков были отключены, поздние цветы давно отцвели, а ранние еще даже не обзавелись свежими листьями. По усыпанным песком дорожкам и пожухлой траве бестолково бродили павлины – подарок императора Гонория¹. Это были самки – крупные неказистые птицы. Дергая головами, они что-то склевывали с земли. Их нарядный супруг неподвижно сидел на ограждении беседки, длинным шлейфом свесив вниз переливающийся всеми цветами хвост, и не обращал на них никакого внимания. Внезапно он встрепенулся и издал истошный неприятный вопль, который, казалось, никак нельзя было ожидать от столь прекрасного создания. Самки вздрогнули и стали недоуменно озираться, будто впервые в жизни услышали этот звук и никак не могли определить его источник.

Молодая женщина, которая наблюдала за ними с террасы, устроившись на широком ложе среди покрывал и подушек, презрительно пробормотала:

– Вот глупые существа! Впрочем, чего от них ожидать? Алипий прав: курица – она и есть курица.

– Что вы сказали, госпожа? – переспросила юная черноглазая рабыня, расставляя на столике вино, засахаренные фрукты и пироги с медом.

– Я сказала, что павлины – это те же куры. Они родственники.

– Не может быть! – ахнула рабыня. – Такие красивые птицы – и всего лишь куры?

– Ты будешь со мной спорить? – вспылила женщина, приподнимаясь на своем ложе.

– Простите, госпожа.

– Зачем ты это принесла? Я не просила.

– Хозяин хочет зайти попрощаться перед уходом.

Поведение женщины мгновенно изменилось. Она приняла изящную позу, слегка взбила густые темные волосы и расправила складки туники, чтобы они выглядели естественно и в то же время подчеркивали изгибы ее фигуры – идеальные, как у мраморной статуи.

Через минуту на террасу вышел Алипий Флорентин, префект Рима, крупный представительный мужчина лет пятидесяти, успешно скрывающий намечающееся брюшко под объемной, расшитой золотом тогой.

– Корнелия! Как всегда, обворожительна, – приветствовал он красавицу, подходя и присаживаясь рядом с ней на ложе.

– Я скучаю, – вздохнула та.

– Хочешь, я пришлю Криспа, он тебе поиграет, – предложил Алипий.

– Нет, не хочу. Ты опять куда-то уходишь?

– Да, к Вендимиану.

– Ты же терпеть его не можешь!

– Как и он меня. Но мы вынуждены считаться друг с другом.

Руфий Вендимиан уже не однажды пытался занять место Алипия, но тот каждый раз его обходил. Они были вечными соперниками, и все в Риме знали об этом.

– Ты возьмешь меня с собой? – небрежно поинтересовалась Корнелия и потянулась за вяленым инжиром. При этом на ее шелковой тунике как бы случайно разошелся разрез.

Префект ответил не сразу, впившись взглядом в то, как легкая ткань скользит, открывая стройную ногу красавицы.

– Нет.

– Почему? – женщина резко обернулась и нахмурила брови.

– Приглашены только мужчины. Вендимиан хочет показать своего нового гладиатора, которого ему привезли из Египта. По его словам, это нечто сверхъестественное.

– А супруга Вендимиана? Ведь она будет с вами?

Красавица многозначительно посмотрела на Алипия. Тот, словно бы не замечая этого взгляда, налил вина в чаши и протянул ей одну.

– Только во время обеда. А потом мы пойдем в термы.

– Значит, ночевать не придешь! – надулась Корнелия. – Ты совсем меня не любишь!

– Ты для меня – все, – привычно отозвался Алипий и похлопал ладонью по обнажившемуся колену красавицы. – Мне не терпится увидеть, кого купил Вендимиан. Представь, уже первого января он хочет выставить его против моего Дакуса!

– Ненавижу этого твоего громилу! Как только ты еще можешь с ним разговаривать? От него, наверно, несет хуже, чем от выгребной ямы.

– Клянусь убить каждого, кто попытается заставить тебя его понюхать, – пообещал префект без тени улыбки.

Корнелия недоверчиво посмотрела на него: несмотря на то, что они жили вместе уже четыре года, она не всегда понимала, когда он шутит.

– До завтра, волчица моя, – улыбнулся он и коснулся губами ее лба, перед тем как уйти.

– Не называй меня волчицей, я же просила!

– А кто же ты? – поддразнивая, спросил Алипий. – Волчица и есть. Какая сердитая – вот-вот укусишь!

Четверо мускулистых рабов, двигаясь бодрой рысью, тащили носилки, внутри которых расслабленно откинулся на подушках префект Алипий Флорентин. Путь к дому Вендимиана лежал мимо Марсова поля. На ступенях портика Марцелла группа горожан внимала седобородому монаху в изрядно потрепанном одеянии. До Алипия долетели слова: «Богатство, роскошь, власть – все суета. Только истинное и христианское любомудрие…»

«Христианин», – подумал Алипий и усмехнулся: жизнь полна иронии. Наверняка этот монах нездешний, иначе бы он знал, что по вечерам под этим портиком собираются труженицы дешевых публичных домов, которых прозвали волчицами.

Много таких монахов странствуют по империи, проповедуют воздержание и смирение, думал далее Алипий. И почему им не сидится в своих монастырях? Ведь их дело – отмаливать души грешников. Таких, например, как он. Хотя что есть грех? Богатство, роскошь, власть? Все это вещи приятные, приносящие удовольствие. Неужели христианский бог может сердиться на своих детей за то, что они стремятся наслаждаться жизнью?

Оставшись одна, Корнелия снова помрачнела, идеально очерченные природой губы недовольно скривились.

– Пусть сюда придет Фаустина, – бросила она юной рабыне, все это время безмолвной тенью стоявшей у колонны. – И побыстрее!

Девушка поклонилась и скрылась в глубине дома. Красавица вскочила со своего ложа и принялась расхаживать из стороны в сторону. Полы ее оранжевой туники и ярко-желтого плаща-паллы взлетали каждый раз, когда она поворачивала, – словно огонь метался по террасе.

– Ты звала меня?

На террасе появилась еще одна женщина. Она была намного старше Корнелии, однако никто не посмел бы назвать ее старухой: высокая, статная, она все еще сохраняла следы былой красоты.

– Да. Я не в духе.

– Я вижу.

– Не выношу, когда он называет меня волчицей! – пожаловалась Корнелия.

– А что тебе не нравится?

– Как – что? Я не такая.

– Но ты была такой, – напомнила Фаустина. – И оставалась бы ею, если бы не я. Я тебя выучила и пристроила.

– Не дерзи мне! – прикрикнула на нее красавица. – Не забывай, кто ты и кто я!

– Я-то не забываю. А вот ты, похоже, возомнила о себе невесть что.

– А почему бы и нет? Я уже четыре года живу здесь как хозяйка дома. Скажи спасибо, что я тебя не забыла и взяла к себе. Думала, ты мне поможешь своими советами… О неблагодарный Алипий! Я пылинки с него сдуваю, ублажаю, развлекаю, веду хозяйство, командую рабами… Забочусь о его дочери, наконец!

В последнем утверждении она сильно покривила душой: дочь префекта Юлию она ненавидела всей душой, уже потому, что та была почти в два раза моложе.

– Разве я не заслужила более достойного положения?

– О-о-о, вот оно что! – насмешливо протянула старшая женщина. – У тебя очередной приступ брачной лихорадки!

– И ты туда же! – воскликнула Корнелия, возвращаясь на ложе с видом оскорбленного достоинства. – Ты тоже смеешься надо мной! Мало того, что Алипий постоянно надо мной подшучивает, выставляет полной дурой…

– Ты и есть дура, если надеешься, что он возьмет тебя в жены, – резко осадила ее бывшая наставница. – Он никогда этого не сделает. Ты прекрасно знаешь, что человек его положения не может жениться на уличной блуднице.

Красавица отвернулась, обиженно надув губы.

– Довольствуйся тем, что имеешь, – заключила Фаустина. – А имеешь ты все, о чем многие женщины могут только мечтать.

Корнелия невольно бросила взгляд на недавно подаренный Алипием браслет с изумрудами, подняла кисть, так, чтобы на нее падал свет, залюбовалась. Фаустина сочла, что ей удалось поставить на место взбунтовавшуюся красавицу, но та вдруг с глубокомысленным видом произнесла:

– Это все из-за Юлии. Если бы не она, Алипий бы на мне точно женился. А уж я бы тогда добилась, чтобы он и думать не мог ни о ком, кроме меня. А сейчас эта соплячка и его долбаные гладиаторы – вот что для него самое ценное.

Фаустина, в молодости – известная куртизанка, в зрелые годы – успешная сводница, молча и безнадежно покачала головой. В свое время она приметила Корнелию, стоявшую на улице среди распутных подруг, и взяла под свое крыло. Внешние данные девушки были восхитительны, нужно было только навести необходимый лоск, чтобы она могла иметь высокопоставленных клиентов. Фаустина внушила ей необходимость скрывать вздорный характер, самым жестким образом выбила из нее развязные манеры. Самой трудной задачей было научить уличную жрицу любви красивой, правильной речи, но и с этим опытная женщина почти справилась. Хотя словечки из былого лексикона до сих пор слетали с языка красавицы, но только когда она злилась, и никогда – в присутствии ее покровителя и его друзей. Однако, видно, есть вещи, которые нельзя исправить никаким воспитанием: глупость и жадность оставались при Корнелии, как и прежде.

В небольшом дворике перед низким деревянным строением, в котором жили рабы, находились двое: огромный угрожающего вида мужчина в простой тунике и ошейнике раба на могучей шее, а с ним хрупкая девушка, почти девочка, кутавшаяся в плащ из овечьей шерсти. Все рабы были уже заперты на ночь, но этот имел особые привилегии и пользовался большей свободой, чем остальные: это был любимый гладиатор хозяина.

Мужчина молча наблюдал за тем, как девушка рассеянно водит веточкой по песку, рисуя какой-то узор.

– Ты скучаешь по дому, Дакус? – спросила она.

Настоящее имя гиганта было другим. Когда-то он был ранен и попал в плен, а затем – на рынок рабов в Риме, где его купил Алипий Флорентин. Пленник был родом из Дакии, и хозяин, зная, что мужчины этой страны считаются отважными и свирепыми воинами, отдал его в школу гладиаторов. Не желая утруждать себя произнесением чуждых своему языку звуков, префект дал рабу новое имя, по месту его рождения: Дакус – дакиец.

Дочери префекта недавно исполнилось тринадцать лет, и она была уже невестой. Ее мать умерла, когда ей было семь, и с тех пор никто в доме особенно не заботился о том, чтобы она выросла настоящей патрицианкой. Очевидно, поэтому девушка оставалась такой же искренней и непосредственной, как в детстве.

– Я уже почти не помню его, – ответил раб.

– Ох, я тебя понимаю! – вздохнула Юлия. – Я и сама уже не помню, каким был мой дом раньше. До того, как в нем поселилась Она.

Говоря про сожительницу отца, девушка никогда не произносила ее имени, а называла ее Она.

– Скоро у тебя будет собственный дом.

– Да, когда я выйду замуж за Марка, – кивнула девушка с мечтательной улыбкой. – Он замечательный! Я очень его люблю! Он красивый и сильный! Конечно, не такой сильный, как ты, – она с уважением посмотрела на скульптурные плечи Дакуса, – но такой же добрый!

Раб отвел глаза в сторону. Добрый гладиатор! Хорошо, что она не видела его на арене!

– Я тут смастерил кое-что для тебя.

Он смущенно протянул своей собеседнице нечто длинное, сплетенное из тонких кожаных полосок.

– Что это? – обрадовалась Юлия, принимая подарок. – Это пояс? Какой изящный!

Трудно было представить, что такие толстые грубые пальцы способны выполнить столь искусную работу. Дакус смутился: похвала была ему приятна, хотя он и подумать не смел, чтобы подарить дочери хозяина то, что будет касаться ее тела.

– Это поводок. Для твоей собаки.

– Она не заслуживает такой красоты! – засмеялась девушка. – Спасибо! Как же мне тебя отблагодарить? А, знаю! Завтра я попрошу кухарку научить меня печь оладьи с цукатами и угощу тебя!

– Тебе пора идти, уже поздно.

– Ох, прости, тебе, наверно, нужно отдохнуть!

– Тебя могут хватиться.

– Отец ушел в гости, – беспечно махнула рукой Юлия. – А Она бесится. Она всегда бесится, когда он идет в гости без нее… Я ухожу.