Залог молчания босса

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Осенний ливень хлестал по бронированным стеклам старинного подмосковного особняка с яростью взбесившегося зверя. Вековые сосны Николино, обступившие гранитный подъезд глухой стеной, стонали под шквальными порывами ветра, сбрасывая на мокрую брусчатку последние ржавые иглы. В каминном зале, где трехметровый портал из белого каррарского мрамора дышал жаром березовых поленьев, царил удушливый, липкий холод.

Таисия Ромашина сидела на самом краешке тяжелого велюрового дивана цвета перезрелой вишни. Ее пальцы, тонкие и чуткие пальцы художницы-реставратора, привыкшие бережно касаться хрупких красочных слоев темперы семнадцатого века, сейчас судорожно впивались в плотную шерсть собственного темно-синего платья. Платье было строгим, глухим, застегнутым под самое горло на крошечные обтяжные пуговицы — ее единственная броня против ядовитых взглядов, которыми ее методично препарировали последние сорок минут.

На шее Таисии холодела тонкая нить речного северного жемчуга — единственная память об умершей матери, передававшаяся в роду Ромашиных через три поколения реставраторов и иконописцев. А на безымянном пальце правой руки тускло поблескивало тоненькое, почти невесомое серебряное колечко с крошечным мутным фианитом на четырех шатающихся лапках. Роман надел его на ее палец неделю назад в шумной кофейне на Малой Бронной, путаясь в красивых клятвах, обещая спасти фамильную мастерскую ее отца на Солянке от разорения и называя Таисию своим главным спасением.

Сейчас ее «жених» развалился в глубоком кожаном кресле напротив камина, суетливо покручивая в холеных пальцах пузатый хрустальный бокал с двадцатипятилетним «Реми Мартен». На нем была расстегнутая на две пуговицы шелковая рубашка с итальянским воротником и массивные золотые часы «Юбло», но под этим лоском сквозила лихорадочная, жалкая паника. Колено Романа мелко и непрерывно подергивалось, взгляд бегал по начищенному паркету, избегая смотреть Таисии в лицо, а коньяк он глотал большими, судорожными глотками, словно пытался захлебнуться собственным страхом.

— Роман, милый, — раздался от камина ледяной, безупречно модулированный голос, от которого у Таисии в очередной раз свело лопатки.

Маргарита Андреевна Гордеева сидела в высоком вольтеровском кресле, прямая как наконечник копья. Вдовствующая аристократка клана, чье лицо в пятьдесят шесть лет сохранило хищную породистую скульптурность благодаря швейцарским хирургам, не удостоила будущую невестку даже поворотом головы. Ее длинные пальцы, унизанные тяжелыми перстнями с кашмирскими сапфирами, медленно подняли к переносице складной платиновый лорнет.

— Я всегда с пониманием относилась к твоим юношеским причудам, — протянула матрона, разглядывая мыски туфель Таисии сквозь линзы с неприкрытой брезгливостью. — Но притащить в родовое гнездо сиротку из полуподвальной багетной лавки в канун закрытого совещания попечительского совета? Скажи на милость, в какой провинциальной комиссионке ты откопал это скромное создание? У нее даже бусины на шее выглядят как прессованная пластмасса из привокзального перехода. Девочка, твой отец вообще в курсе, что в приличном обществе при представлении семье принято надевать хотя бы фамильное золото, а не бижутерию эконом-класса?

Роман нервно дернулся, расплескав янтарную каплю коньяка на светлые слаксы: — Мама, ради бога, прекрати... Тая — профессионал, она реставрирует музейные фонды... Мы ведь говорили об этом...

Роман потянулся к бокалу, пока мать продолжала разглядывать Таисию сквозь лорнет. Таисия ждала еще хоть слова в свою защиту — и дождалась только глотка коньяка.

Обида обожгла горло Таисии горячей щелочью, но она не позволила себе опустить глаза. Напротив — расправила хрупкие плечи, поднимая подбородок так, чтобы свет люстры четко очертил тонкую белую шею и дерзкий огонь в ее серо-зеленых миндалевидных глазах.

— Этот жемчуг, Маргарита Андреевна, — звонко и отчетливо произнесла Таисия, вложив в каждое слово кристальную твердость, — был поднят со дна реки Муны в Архангельской губернии в тысяча восемьсот девяносто втором году. Жемчужины отобрали вручную и преподнесли моей прабабушке на венчание. Он пережил Первую мировую, блокаду и три переезда, сохранив подлинную чистоту без единой химической полировки. В нем нет фальши. Как нет ее и в моем уважении к вашему дому. Хотя последнее, признаться, стремительно испаряется с каждой минутой нашего застолья.

Маргарита Андреевна замерла. Лорнет застыл в воздухе. Ее тонкие накрашенные губы сжались в бескровную полоску, в глазах плеснула ярость: — Какая дерзость... Нищенка смеет поучать меня в моих собственных стенах?!

Роман поперхнулся коньяком, закашлявшись и выронив салфетку. Но ответить матери не успел.

В глубине парадного вестибюля раздался тяжелый, глухой, сокрушительный шаг.

Звук этот подействовал на пространство каминного зала как внезапный удар хлыста. Двое рослых лакеев в строгих черных фраках, стоявших у дубового буфета, мгновенно вытянулись во фрунт, втянув подбородки. Пожилой седовласый управляющий Григорий побелел, судорожно поправил манжеты и почти бегом бросился к высоким распашным дверям.

Воздух в комнате сжался, словно барометр за секунду рухнул перед разрушительным тайфуном.

Тяжелые дубовые створки разошлись без единого скрипа. В проеме вырос мужчина.

Таисия затаила дыхание, чувствуя, как сердце пропустило глухой, панический удар.

Управляющий отступил, освобождая ему дорогу; Таисия невольно вжалась в спинку дивана. Рост метр девяносто два, колоссальный разворот плеч, перед мощью которого просторный дверной проем показался тесным. Мокрый черный кашемировый кардиган крупной вязки был наброшен поверх расстегнутой на груди угольно-черной рубашки, обнажая массивную шею и край широкой ключицы, которую пересекал старый белесый шрам — след грубого бандитского удара. Темные короткие волосы промокли под дождем, капли воды блестели на жестких висках и тяжелой челюсти, покрытой трехдневной темной щетиной.

От него исходила дикая, плотная аура опасности: запах мокрого холодного кедра, горького несладкого эспрессо, дорогого листового табака и разгоряченной мужской плоти.

Ярослав Александрович Гордеев. Единоличный правитель синдиката, человек, вырвавший империю из рук рейдеров и державший в кулаке половину строительного рынка страны.

— Ярослав! — Роман вскочил со своего кресла с такой суетливой поспешностью, что его бокал с глухим стуком ударился о край журнального столика, перевернувшись на полированное дерево. — Ты... ты вернулся раньше? Мы были уверены, что совет директоров затянется до утра!

Ярослав даже не повернул головы в сторону брата. Небрежным, скупым движением он сбросил мокрый кашемир прямо на подставленные руки замершего управляющего: — Совет директоров завершился сорок минут назад. Воропаев лишился блокпакета в северном порту и покинул здание через служебный пандус. Больше его шавки в Сити не появятся.

При звуке фамилии «Воропаев» Роман позеленел. Пальцы младшего брата судорожно сжались в кулаки, на лбу выступила испарина.

И в эту секунду графитово-черные, ледяные глаза Ярослава медленно, неотвратимо повернулись к Таисии.

Таисия приготовилась к представлению и протянула было ладонь, но его взгляд задержал ее движение. Взгляд скользнул по ее медово-каштановым прядям, выбившимся из скромного узла, впился в тонкую бледную шею, на миг задержался на речном жемчуге, спустился к приподнявшейся от частого дыхания груди, очертил хрупкую талию и намертво пригвоздил ее ладони, сложенные на коленях.

Статическое электричество в зале сгустилось до треска. Таисии показалось, что температура вокруг упала до абсолютного нуля, а затем вспыхнула обжигающим жаром. В горле пересохло.

— Ярик... — забормотал Роман, делая неловкий шаг вперед и пытаясь вклиниться между ними. — Познакомься. Это Таисия Ромашина. Тая... моя невеста. Мы подали документы в загс. Свадьба через месяц.

Ярослав проигнорировал присутствие брата так, словно тот был пустопорожним сквозняком. Он сделал три широких, неторопливых шага по мягкому ворсу ковра. Двигался он с пугающей, мягкой кошачьей грацией бойца-тяжеловеса.

Остановившись в полуметре от Таисии, он навис над ней каменной громадой, заслоняя свет люстры и отбрасывая на нее глубокую, бархатную тень. Тепло его огромного тела ударило ей в лицо вместе с горьким ароматом табака и хвои.

— Гордеев. Ярослав, — его голос прозвучал низко, бархатно, с глухой вибрацией, от которой у Таисии судорожно сжались пальцы на ногах.

Он протянул руку. Широкая ладонь с мощными костяшками, длинными пальцами и загрубевшей кожей.

Таисия с трудом сглотнула вязкую слюну. Сердце колотилось где-то под ключицами. Собрав все остатки гордости, она вложила свои прохладные, тонкие пальцы в его ладонь: — Таисия.

Контраст был чудовищным. Ее рука показалась хрупкой фарфоровой веточкой, попавшей под стальной пресс. Ладонь Ярослава была обжигающе горячей, шершавой и невероятно твердой. Но вместо мимолетного светского пожатия его пальцы сомкнулись вокруг ее кисти тяжелым, несокрушимым замком.

Один удар сердца. Второй. Третий.

Таисия попыталась высвободить руку, но Ярослав не позволил. Напротив — его хватка стала жестче, фиксируя ее запястье. Медленно, с ленивой, подавляющей властностью его большой палец сместился на ее безымянный палец и лег прямо на тонкий серебряный ободок. Подушечка его пальца с грубой силой вдавила крошечный мутный фианит в ее нежную кожу, словно проверяя подлинность дешевого металла.

Зрачки Ярослава расширились, затапливая темную радужку первобытным, опасным огнем. Он не отпускал ее руки. Взгляд его темных глаз скользнул к ее губам, приоткрывшимся от сбитого дыхания, а затем он медленно повернул голову к застывшему в полутора метрах Роману.

— Невеста? — произнес Ярослав так тихо, что каждое слово резало тишину как скальпель. — Роман, у тебя всегда был отвратительный вкус на шлюх. Ты таскал в дом раскрашенных пустышек, пахнущих чужими постелями и фальшивыми духами. Но здесь...

Его большой палец еще раз, с садистской неспешностью, провел по дешевому фианиту, заставляя металл врезаться в палец Таисии: — ...здесь ты прыгнул слишком высоко над своей головой, братец. Слишком чисто. Слишком дорого для твоих карманов. Ты даже не понимаешь, во что вляпался со своими карточными мозгами. Очень опрометчиво.

Ярослав разжал пальцы так внезапно, что рука Таисии бессильно упала на подол платья. На белой коже остался багровый, горящий след от его прикосновения. Кольцо казалось раскаленным железным клеймом.

Ярослав развернулся на каблуках, бросив матери через плечо: — Ужин перенесите в малую столовую. Мне нужны отчеты по долговым обязательствам южного филиала.

Тяжелые двери закрылись за ним. А Таисия сидела, прижимая обожженную ладонь к груди, и с ужасом понимала: в этом доме настоящим хозяином был вовсе не ее жених. И этот хозяин только что пометил ее взглядом зверя, выбравшего свою добычу.