Мажор на спор

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

Кровь никогда не врет. Человек может криво улыбаться, сжимать разбитые челюсти, уверять судей и тренеров в своей несокрушимости, но под окуляром микроскопа любая ложь рассыпается в прах за долю секунды. Капля венозной крови на предметном стекле — это самая честная кардиограмма человеческой души и предела биологической прочности.

Стрелка круглых настенных часов в моей лаборатории показывала ровно семь утра.

Центр спортивной медицины и гематологического контроля олимпийского резерва на набережной Москвы-реки только начинал просыпаться. Наше отделение занимало крыло большой гематологической клиники; за переходом уже шла утренняя смена у детей, которым было пока далеко до спортивных секций. За огромными панорамными окнами стелился плотный октябрьский туман, сквозь который свинцовая вода казалась застывшим полированным зеркалом. Вдоль гранитного парапета редкими желтыми вспышками скользили фары поливальных машин, а в моем просторном угловом кабинете на третьем этаже уже вовсю кипела напряженная работа.

Штативы стояли этикетками ко мне. Я протянула руку к нужной пробирке, продолжая читать фамилию в журнале, и пальцы сразу нашли ее крышку.

Воздух в помещении был насыщен бодрящей прохладой, острым металлическим запахом озона после ночной кварцевой обработки, тонкими нотами спиртовых антисептиков и тяжелым, тягучим травяным ароматом камфоры. Этот камфорный дух въелся в стены центра десятилетиями назад. Его приносили на своих тренировочных костюмах легкоатлеты, борцы классического стиля и гимнасты, натирающие гудящие от молочной кислоты связки перед изнурительными стартами. Сюда же примешивался едва уловимый дух свежезаваренного крепкого кофе и стерильного физиологического раствора.

На массивном рабочем столе из белой матовой стали гудела настольная центрифуга; от нее мелко подрагивал край бумажного бланка. Тяжелый ротор вращался со скоростью четыре тысячи оборотов в минуту, издавая низкий, утробный звук турбины взлетающего самолета. Рядом в специальных пластиковых штативах аккуратными рядами стояли десятки вакуумных пробирок. Фиолетовые резиновые крышки для общего клинического анализа с антикоагулянтом, алые для биохимии, голубые с цитратом для коагулограммы, серые для определения моментального уровня лактата.

Я щелкнула тумблером оптического микроскопа, поправила на переносице легкие защитные очки и наклонилась к бинокулярной насадке.

В светящемся круге поля зрения лежал окрашенный мазок. Я переключила объектив, добавила иммерсионное масло и навела резкость. Двояковогнутые диски эритроцитов проступили отчетливее; я передвинула стекло, выбирая участок, где клетки лежали раздельно.

— Ольга Дмитриевна, мы готовы к утреннему забору, — раздался от двери негромкий, уважительный голос моей старшей медсестры Марины.

Она вошла неслышно, в идеально выглаженном бирюзовом хирургическом костюме, держа в руках стопку свежих протоколов функциональной готовности. Марина работала в нашем отделении больше пятнадцати лет и понимала меня буквально с полувзгляда.

— Приглашай первую группу, Мариша, — отозвалась я, не отрывая взгляда от окуляров. — Сегодня до полудня нужно прогнать через проточную цитометрию весь молодежный состав по академической гребле и проверить пловцов на длинные дистанции перед контрольными заплывами.

— Там еще тренер Воропаев караулит у порога, — тихо добавила Марина, сокрушенно вздохнув. — Привел своего семнадцатилетнего Костю. Мальчишка едва ноги волочит, а старик требует подписать разрешение на международный юношеский турнир.

Я выпрямилась, сняла тонкие смотровые перчатки и бросила их в лоток для утилизации. Внутри привычно шевельнулась холодная профессиональная злость. Это была вечная беда нашего спорта. Амбициозные наставники выжимали из юных организмов последние соки, пытаясь закрыть свои тренерские нормативы и получить солидные премии за призовые места, а потом приводили ко мне истощенных, выгоревших подростков с посаженными сердцами и разрушенным костным мозгом.

— Зови обоих, — твердо сказала я. — Посмотрим на его ферритин и сывороточное железо.

Через минуту в кабинете появился заслуженный тренер Воропаев. Кряжистый, седой старик в синем тренировочном костюме со старыми гербами нервно теребил свисток на груди. За его спиной стоял долговязый светловолосый парнишка в шерстяной олимпийке. Губы Кости были бледными с легким синюшным оттенком, под глазами залегли темные свинцовые круги, а длинные худые пальцы мелко подрагивали при каждом движении.

— Олечка, милая, сделай исключение! — с порога завел старик умоляющим, сиплым голосом. — Парень на пике формы! Мы три года шли к этому юниорскому первенству! Вчера на вечерней воде он снял две десятых секунды с личного рекорда! Подмахни допуск, ну что тебе стоит? Пару ампул витаминов проколем, глюкозу покапаем в вену, и он всех порвет на дорожке!

Я молча взяла со стола свежий лист с распечаткой биохимического анализатора и положила перед тренером.

— Взгляните на цифры своими глазами, Семен Петрович. Ферритин упал до пяти единиц — запас железа истощен. Гемоглобин девяносто восемь граммов на литр. Сывороточное железо практически на нуле. Его мышечные ткани находятся в состоянии тяжелейшей гипоксии. Сердечная мышца работает на износ в аварийном режиме непрерывной компенсации.

— Но он же плывет! — упрямо воскликнул тренер, повышая голос и стуча ладонью по колену. — Он терпит! У него характер чемпионский, железный!

— Он плывет за счет разрушения собственных белковых резервов, — отрезала я ледяным тоном, от которого пожилой наставник невольно опустил плечи. — Вы предлагаете ему снова плыть на пределе, когда он едва держится на ногах. Вы хотите привезти со соревнований кубок или инвалида с пороком сердца? Я снимаю Костю со сборов ровно на три недели. Полный физический покой, лечебный курс препаратов железа, высокобелковая диета и регулярный гематологический контроль в нашей лаборатории.

Мальчишка судорожно перевел дух и посмотрел на меня с немой, бесконечной благодарностью. Он слишком боялся признаться тренеру в своей смертельной усталости, и теперь ждал, пока я отдам направление ему, а не наставнику.

— Ты режешь без ножа, Дмитриевна, — проворчал старик, пряча виноватые глаза. — Слишком ты строгая. Вся в покойного отца пошла. Тот тоже ни одной липовой справки ради дружбы в жизни не подписал.

— Мой отец спас жизни десяткам талантливых ребят, которых такие ретивые наставники готовы были загнать до инфаркта на дорожках, — я развернула направление к Косте, и мальчик первым потянулся за ним. — И я буду делать то же самое каждый божий день. Идите в процедурный, Костю осмотрит дежурный врач; лечение начнем сегодня.

Когда дверь закрылась, в просторном кабинете снова воцарилась целительная утренняя тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом вытяжки.

Я подошла к термопоту, налила в тяжелую керамическую кружку горячий черный кофе без сахара и подошла к панорамному окну. Туман над рекой постепенно рассеивался под лучами холодного октябрьского солнца. Вдали, за золотистыми кронами старого парка, четко проступали массивные циклопические очертания спортивного комплекса Лужники. Огромная чаша главного стадиона, крытые манежи, сверкающие металлические купола дворцов единоборств.

Там бурлила совсем другая жизнь. Большой коммерческий спорт, замешанный на миллионных рекламных контрактах, бешеных ставках подпольных и легальных тотализаторов, телевизионных рейтингах и раздутом мужском тщеславии. Туда стремились сотни молодых парней, готовых превратить свои тела в дешевый расходный материал ради блестящих чемпионских поясов, кубков и красивых спорткаров.

Я сделала глоток обжигающего напитка, чувствуя приятную горьковатую терпкость на языке.

Мне было двадцать шесть лет. После окончания Первого медицинского университета с красным дипломом и блестящей защиты кандидатской диссертации по нарушениям реологии крови у спортсменов высших достижений передо мной были открыты любые двери. Меня звали в престижные частные клиники Швейцарии и Германии, предлагали огромные оклады в закрытых спортивных клубах столицы. Но я осталась здесь, в государственной лаборатории олимпийского резерва, где когда-то создавал научную школу мой отец, выдающийся спортивный врач и профессор Дмитрий Вяземский.

Отец научил меня главному закону настоящей спортивной медицины. Наше призвание состоит в том, чтобы защищать спортсмена от его собственного безумия и слепой жажды сиюминутной славы. Золотые медали тускнеют, кубки покрываются пылью на полках, а разрушенные сосуды мозга и разорванное сердце невозможно купить ни за какие сокровища мира.

В коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Дверь приоткрылась, и в кабинет заглянул главный врач нашего центра Павел Сергеевич. Седовласый, подтянутый мужчина шестидесяти лет в расстегнутом докторском халате держал в руке фарфоровую чашку с зеленым чаем.

— Как начинается смена, Ольга Дмитриевна? — с теплой улыбкой поинтересовался он, присаживаясь на краешек мягкого дивана для посетителей. — Слышал, ты снова поставила на место старика Воропаева?

— Пять единиц ферритина, Павел Сергеевич. Он хотел выпустить истощенного подростка на полуторакилометровую дистанцию вольным стилем.

Главврач понимающе покачал головой и сделал глоток чая.

— Ты абсолютно права, Оля. Никаких поблажек никому. Наш центр сохраняет высший статус именно благодаря твоей принципиальности. Но приготовься, сегодня день обещает быть крайне тяжелым и нервным.

Я насторожилась, уловив в его обычно спокойном голосе непривычную тревогу.

— Что-то стряслось? Внеплановая проверка антидопингового комитета?

— Хуже, — поморщился шеф, потирая переносицу. — Звонили из высокого оргкомитета предстоящего титульного вечера бокса в Лужниках. В эту субботу на главной арене страны запланирован грандиозный бой года за звание абсолютного чемпиона мира в тяжелом весе. На кону стоят чемпионские пояса ведущих боксерских ассоциаций, сумасшедшие призовые фонды и прямая трансляция на десятки зарубежных стран.

— И при чем здесь наша лаборатория? У профессиональных бойцов есть свои личные медики, готовые закрыть глаза на любые уродства в анализах ради гонораров.

— В том-то и загвоздка. Международная судейская комиссия в этот раз выставила беспрецедентно жесткое требование. Из-за недавней череды скандалов со стимуляторами финальный медицинский допуск оба финалиста обязаны получить в независимой государственной лаборатории олимпийского резерва. Документ должен быть заверен гербовой печатью нашего центра и личной подписью независимого эксперта по гематологии. То есть твоей подписью.

Я поставила кружку с кофе на стол. Металлическая поверхность отозвалась сухим стуком.

— И кто же наш претендент на величие?

— Тимур Громов, — произнес главврач, внимательно наблюдая за моим лицом.