Болевой приём для мажора

Анна Шилд

Ада Огнева

Глава 1

В подвале спортшколы «Юность» на Автозаводской пахло именно так, как должен пахнуть правильный зал дзюдо с сорокалетней историей. Сухой сосновой канифолью для обуви, терпким соленым потом трех поколений районных пацанов, вытертым желто-синим винилом татами и пыльной штукатуркой, которая неспешно осыпалась с кирпичных стен всякий раз, когда на ковер роняли тяжеловеса.

Я стояла на одном колене на краю мата и в сотый раз за вечер поправляла левую пятку девятилетнего Ваньки Сорокина. Ванька пыхтел, раздувал конопатые щеки и отчаянно пытался удержать равновесие в передней стойке. Шнурок его белого пояса развязался, вытертые штанины кимоно пузырились на коленях, а язык от усердия высунулся почти до подбородка.

— Не заваливай таз, Вань. — Я чуть повернула его ступню носком внутрь; Ванька тут же перестал качаться. — Опора идет в подушечки пальцев, центр тяжести внизу. Если ты стоишь на пятках, тебя смахнет любой первоклассник обычным движением стопы. Дзюдо — это физика рычага и геометрия устойчивости. Поймал баланс — выиграл схватку. Потерял баланс — считаешь доски на потолке.

— Понял, Татьяна Андреевна, — прохрипел Ванька, судорожно втягивая живот. — Я держу. Я как скала.

— Скала у нас пока покачивается на ветру. Плечи опусти. Дыши животом.

Из открытой двери маленькой тренерской пахнуло крепким индийским чаем со смородиновым листом. Сан Саныч, наш бессменный директор и мой единственный наставник с семи лет, сидел за скрипучим фанерным столом в вылинявшей синей олимпийке со старыми белыми буквами на спине. Он медленно помешивал ложкой в граненом стакане в алюминиевом подстаканнике и с тихой усмешкой наблюдал за нами сквозь мутные очки в роговой оправе.

— Ты его не муштруй как в сборной, Танюша, — негромко подал голос старик, пряча улыбку в седые усы. — Пацан второй месяц на ковре. Дай мышцам привыкнуть к собственной тяжести.

— Если мышцы сразу не привыкнут стоять ровно, Саныч, на соревнованиях через год ему оторвут куртку вместе с рукавом, — отозвалась я, не оборачиваясь. — Правильная стойка спасает от больницы надежнее любого защитного шлема.

Остальные восемнадцать пацанов из младшей группы гуськом бегали по периметру зала, шлепая босыми пятками по стыкам покрытий. Воздух звенел привычным монотонным шумом детской тренировки — отрывистые выдохи, шуршание плотного хлопка, хлопки ладоней о настил при учебных перекатах.

И ровно в семнадцать сорок пять этот уютный борцовский ритм разорвало в клочья.

С улицы, сквозь полуподвальные зарешеченные окна с мутными стеклами, докатился низкий, утробный, дрожащий рокот. Такой звук не издает ни один нормальный городской автомобиль. Это был тяжелый басовитый рык мощного турбомотора с настроенным выхлопом. Вибрация мгновенно ударила по стеклам. Старый плафон под потолком жалобно задребезжал, осыпав на подоконник крупицы засохшей замазки. На улице взвизгнула широкая низкопрофильная резина.

Раздался глухой хруст раскрошившегося бордюрного камня. Кто-то наглый, тяжелый и абсолютно уверенный в собственной безнаказанности заехал двумя правыми колесами прямо на пешеходный тротуар, с грохотом перекрыв вход на наше узкое бетонное крыльцо.

— Ого, — выдохнул Ванька, напрочь забыв про стойку и повернув веснушчатый нос к окну. — Танк приехал.

— Стоять в позиции, Сорокин, — скомандовала я, хотя внутри уже поднялась знакомая холодная волна спортивной злости.

За окном замер огромный, матово-черный, с бликами фонарей на стеклах внедорожник. Мерседес-АМГ Г63 последней сборки. Прямоугольная туша на двадцатидюймовых кованых дисках, тонированные в глухую черноту стекла, хищная решетка радиатора и массивные трубы глушителей под порогами. Машина стояла в миллиметре от детских самокатов, прислоненных к ржавым перилам крыльца.

Дверь подъезда распахнулась с пинка. Наш видавший виды дверной доводчик жалобно звякнул лопнувшей пружиной, и тяжелая деревянная створка со всего маха ударилась об ограничитель.

В тренировочный зал вошел человек.

Ему было около двадцати восьми. Высокий, под метр девяносто, с широким разворотом плеч и породистой осанкой завсегдатая дорогих столичных клубов. Темные густые волосы уложены с той нарочитой небрежностью, за которую в барбершопах на Патриарших берут месячную зарплату школьного учителя. На нем было расстегнутое бежевое пальто из невесомого итальянского кашемира, темно-серые шерстяные брюки с идеальными стрелками и тонкий джемпер цвета графита, плотно обтягивавший рельефную грудь.

Но главное преступление находилось внизу.

На ногах пришельца красовались безупречные кожаные лоферы коньячного оттенка. Надетые, разумеется, на босую ногу — по последнему писку журнальной моды, невзирая на сырой московский ноябрь. И в этих самых уличных туфлях, несших на подошвах дорожную слякоть и бензиновую пленку с асфальта, лощеный незнакомец задержался на пороге, оглядел босых ребят и с ленивым цоканьем каблуков шагнул прямо на чисто вымытые сине-желтые маты.

Пацаны в строю замерли. В зале повисла гулкая, неестественная тишина. Только вода капала где-то в углу из старой батареи.

Глеб Шахов — а это был именно он, хотя его громкую фамилию я узнала лишь парой часов позже — брезгливо скривил породистый рот, оглядывая наш зал. Его взгляд скользнул по облупленным углам, по фанерному щиту с пожелтевшими грамотами десятилетней давности, по старым чугунным гирям у шведской стенки и остановился на пацанах в заплатанных куртках.

В правой руке он лениво покручивал тяжелый металлический брелок с тремя лучами в круге.

— День добрый, труженики тыла, — бархатным, глубоким баритоном произнес гость, даже не подумав сделать шаг назад к порогу. — Кто тут старший по сараю? Заведующий, директор, старший истопник? Мне нужен тот, кто подписывает бумаги по аренде складских площадей подвала.

Сан Саныч в тренерской медленно опустил стакан на блюдце. Чайная ложка звякнула о край. Старик нахмурился, но с места не сдвинулся, прекрасно зная, что в этом зале правила устанавливаю я.

Я медленно поднялась с колена. Мой потертый черный тренировочный пояс был плотно затянут на два тугих узла. Рост метр семьдесят два, пятьдесят девять килограммов сухих тренированных мышц, собранных под плотной хлопковой тканью кимоно. Волосы забраны в тугой пучок на затылке, ни одной выбившейся пряди.

Я сделала три неслышных шага босыми ногами по татами, остановившись ровно в полутора метрах от начищенных коньячных туфель.

— Обувь снимают при входе на ковер. — Я посмотрела на мокрый след у его носка, потом ему в лицо. — На стене у двери висит табличка на двух языках. Для тех, кто умеет читать.

Шахов моргнул. Впервые с момента своего эффектного явления он опустил глаза и посмотрел прямо на меня.

На его лице отразилось искреннее, неподдельное недоумение. Затем губы мажора дрогнули в ленивой, снисходительной усмешке. Он явно принял меня за чью-то старшую сестру, случайную помощницу или в лучшем случае девочку на побегушках, которой доверили присматривать за малышней, пока тренеры пьют чай. В его холеных глазах цвета мокрого асфальта вспыхнул знакомый хищный огонек избалованного самца, привыкшего брать женщин одним щелчком пальцев.

— Ого, — протянул он, скользнув взглядом по моей фигуре, по открытой шее и ключицам. — Какая грозная дюймовочка. А я думал, в таких сырых подвалах водятся только усатые пенсионеры в трико с вытянутыми коленками.

Он сократил дистанцию на шаг. От него пахло дорогим парфюмом с нотами сандала, хорошим табаком и безграничной наглостью человека, чей банковский счет позволяет плевать на любые правила приличия.

— Послушай, красавица, — он наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного полушепота. — Бросай ты эту возню с детским садом. Пыль, пот, сквозняки, копеечная зарплата. Поехали со мной в настоящий клуб на набережной. У меня сеть «Апекс Прайм», слышала про такую? Панорамные кардиозоны, вид на башни Сити, спа-комплекс, мраморные раздевалки. Я покажу тебе, как выглядит настоящий взрослый фитнес и нормальная жизнь.

Шахов переложил брелок в левую руку, достал из кармана карту клуба и самодовольно протянул ее правой рукой. Ладонь с ухоженными ногтями и массивной печаткой из белого золота на безымянном пальце миновала мою выставленную ладонь и двинулась к моей талии. В пальцах он держал блестящую пластиковую карту с тисненой золотой надписью, намереваясь небрежным жестом сунуть ее мне за плотный отворот дзюдоги.

Пацаны за моей спиной синхронно затаили дыхание. Даже Ванька забыл закрыть рот.

С точки зрения биомеханики его движение было катастрофой. Плечо поднято, локоть открыт, корпус завален вперед, опора на правую пятку перегружена, левая нога висит в воздухе без надежного сцепления с поверхностью. Идеальная, хрестоматийная мишень для классического контрастирующего приема самообороны.

Я не стала читать лекцию о личных границах.

В тот момент, когда холеные пальцы мажора находились в пяти сантиметрах от моего пояса, моя левая рука метнулась вперед хлестким, коротким ударом змеи. Пальцы захлопнулись на лучезапястном суставе Шахова, фиксируя основание большого пальца снизу вверх. Классический болевой залом кисти наружу — прием котэ-гаэси, отточенный тысячами повторений на сборах.

Шахов дернулся следом за кистью, пытаясь освободить руку.

Улыбка соскользнула с лица Глеба быстрее, чем капля пота со лба. В его серых глазах сверкнула дикая, паническая боль. Дыхание перехватило, рот беззвучно открылся, а колени сами собой подогнулись к матам, повинуясь закону анатомического рычага.

— Эй... ты че... пусти... — выдавил он хриплым, сорванным шепотом.

Но отпускать я не собиралась.

Без единой доли секунды задержки, продолжая вытягивать захваченную руку на себя и ломая его осанку, я сделала короткий подшаг правой ногой вперед. Вкрутила правое бедро точно под его центр тяжести, плотно прижалась спиной к его расстегнутому кашемировому пальто, обхватила его за спину второй рукой и выпрямила колени с мощным, взрывным доворотом корпуса влево.

Бросок через бедро — чистейший, канонический о-госи.

Сто восемьдесят восемь сантиметров лощеного столичного миллионера, упакованного в кашемир и золото, оторвались от пола с легкостью соломенного чучела. Он описал в пыльном воздухе зала идеальную широкую дугу. Его бежевые полы пальто взметнулись крыльями испуганной птицы, брелок от внедорожника со свистом вылетел из разжавшихся пальцев.

Грохот падения сотряс перекрытия старого здания.

Глеб Шахов врезался лопатками в жесткое татами с таким раскатистым хлопком, будто в центре Москвы разорвался артиллерийский снаряд. Из его легких со свистящим кашлем выбило весь воздух до последней молекулы. Диафрагма мажора спазмировалась, глаза выкатились из орбит, а рот жадно хватал воздух, как у выброшенного на бетонную набережную сома.

И тут сработал закон идеального сценического финала.

В момент сокрушительного приземления правый кожаный лофер соскочил с холеной ноги Шахова. Обувь описала высокую параболу над ковром, просвистела мимо остолбеневшего строя пацанов и с оглушительным жестяным звоном плюхнулась точно в старое цинковое ведро с мыльной жижей, приготовленное дежурными для уборки зала после смены. Фонтан грязных серых брызг взметнулся до самого подоконника.

— Иппон! — истошно, на весь подвал завопил девятилетний Ванька, подпрыгивая на месте и победно вскидывая кулак. — Чистая победа! Дядя улетел в космос!