Когда веришь в мечту, мечта верит в тебя.

Тем, кто смог и тем, кто старается.

Предисловие

У каждой катастрофы есть свой запах. Для кого-то это запах гари и пепла, для других – лекарства и стерильной чистоты больничных палат. Таких запахов существует бесконечное множество. Одни могут любить этот запах, другие – ненавидеть. Кто-то радуется ему, словно освобождению, некоторые чувствуют в нем горечь и вспоминают смерть. Для Миры и Евы спасение и гибель пахли одинаково: старая заброшенная заправка и дешевый табак.

Это история не о рыцаре на белом коне и не о красивой любви с первого взгляда. В мире, где отцы ломают ребра собственным детям, спасение редко приходит в чистой одежде, и, как бы это грустно не звучало, спасение почти никогда не приходит в форме с погонами. Оно приходит с разбитыми костяшками пальцев, в темной худи и с прошлым, которое тянет на дно сильнее любого камня.

Эта история о неизвестной никому ежедневной борьбе, выживании на пределе человеческих сил, когда дом превращается в клетку с правилом «подчиняйся или исчезни». Мы никогда не узнаем, как жили девочки до этой истории, и что будет с ними после, но история расскажет, как физическая боль становится терпимее, если рядом есть тот, кто подставит себя под следующий удар. О том, как искра влюбленности может вспыхнуть в самом центре пепелища, когда все вокруг рушится. О том, что иногда, человек, в которого никто не верит может стать единственным, в ком осталось достаточно человечности, чтобы сгореть дотла, освещая другим путь к морю.

Дорога будет долгой, воздух – холодным, цена свободы – непомерно высокой. Если вы готовы пройти этот путь от ледяного страха в глазах ребенка до горького вкуса свободы, то знайте, эта история повествует о том, что иногда монстры носят деловые костюмы, а спасители прячут свои шрамы под безразмерными худи. Помните: за пять минут до рассвета можно потерять все или найти себя. И иногда эти пять минут могут стоить целой жизни.

Пять минут до рассвета

– Молодец! – я тянусь обнимать младшую сестру, быстро закрыв последнюю школьную тетрадь с домашним заданием. – На сегодня все. Горжусь тобой!

– Это тебе спасибо, – Ева сжимает руки вокруг меня крепче и целует в щеку. – Объясняешь лучше учителей.

– И обнимашек тоже хватит. Быстро спать! Ты время видела?

Улыбка мгновенно сходит с ее лица:

– Останься со мной, пожалуйста. Последний раз.

– Малышка, ты же знаешь, я не могу. Но я побуду с тобой пока ты уснешь.

– Нет, не уходи.

– Я буду в соседней комнате. Все будет хорошо.

Я пытаюсь натянуть улыбку, но у меня не получается. Ничего хорошего не будет. И маленькая Ева это знает.

– Ев, – я приседаю, чтобы оказаться на ее уровне и аккуратно вытираю слёзы, – послушай…

Не успеваю договорить, как нас пронзает громкий хлопок двери. Вздрагиваем одновременно. Все, на что меня хватает: медленно кивнуть, чтобы подтвердить давно отработанные действия и встать.

Нам с Евой знаком каждый шорох в этой квартире: каждый скрип, звук шагов, интонация голоса, даже взгляд. Все это было сигналом для определённых действий с нашей стороны.

И вот сейчас, услышав папины медленные, злые шаги, которые в тишине квартиры отмеряют секунды до кошмара, Ева, затаив дыхание, ложится на кровать, накрывается одеялом с головой и закрывает уши руками.

– Все будет хорошо, – шепчу я, то ли ей, то ли самой себе и делаю шаг к двери. Нельзя допустить, чтобы он зашел в ее комнату. Евина комната должна остаться для нее безопасным островком в этом мире, полном ужасов. Сердце с каждым шагом ускоряет ритм, ладони потеют. Долгий выдох. Тяжелый глоток кома страха в горле. Скрип двери. Еще шаг. Последний взгляд на Еву. Снова скрип двери.

Три. Два. Один.

Взгляд глаза в глаза. Отец снова не в духе. Я уверена, что час назад он был душой компании, но сейчас, переступив порог дома, он снова превратился в тирана.

– Отойди от двери, – он не просит, а приказывает.

Я молча мотаю головой, и всеми силами пытаюсь врасти в пол ногами. Он туда не войдет.

– К Еве ты…, – я не успею договорить, потому что из меня выбивают воздух с такой силой, что в глазах темнеет. Удар даже не в половину его силы, но сорокалетний мужчина для девятнадцатилетней девушки уже огромная угроза.

С болью в груди делаю вдох и, почувствовав, как меня тянут за волосы, приземляюсь голыми коленями на деревянный пол. Больно, но я молчу.

– Мира! – слышу крик Евы, ее голос полон страха. Сразу собираюсь с мыслями. Стараясь не обращать внимания на боль, забегаю в комнату, из которой вышла пару минут назад. Первое и единственное, что вижу – отец замахнулся на Еву. Слышу, как он яростно кричит что-то про школу, одноклассников и учителей, но мозг отказывается воспринимать звуки и анализировать ситуацию. Я ощущаю первобытный страх за малышку и чудовищную боль в сердце. Я не могу позволить ему сломать ее так же, как он сломал меня.

– Ты не посмеешь! – мой голос звучит неожиданно громко. Удивляю даже саму себя.

Отец замирает, оборачивается на меня и его взгляд становится убийственным.

– Ты смеешь мне перечить? – рычит он, и я понимаю, что это все. Это конец. Сейчас будет «красная линия».

Время замедляется все вокруг замирает и даже воздух застывает, становится тяжелым и едким. Отец медленно переводит взгляд с забившейся в угол Евы на меня, словно что-то взвешивая. В его глазах читается только холодная ярость.

– Ты забыла, кто в этом доме хозяин, Мира? – с ненавистью выплевывает он мое имя. – Забыла, благодаря кому ты появилась на свет?

Отец делает шаг ко мне. Я не отступаю. Чудо, что я вообще могу стоять, ноги дрожат так, что коленные чашечки едва не сталкиваются. Справа слышу всхлипы Евы – рваные, захлебывающиеся. Только это придает мне сил. Если я упаду сейчас, он снова переключит внимание на нее.

– Папочка, пожалуйста, не надо! – надрывно кричит Ева, укутавшись в одеяло. В ее взгляде нет ничего, кроме страха. Она выглядит, как загнанный в клетку зверь. И ощущает себя точно так еж.

– Сиди молча! – рявкает папочка, даже не оборачиваясь на нее. В голосе ни раскаяния, ни сострадания. Его внимание приковано ко мне. Он наслаждается моментом, делая паузы между словами: – Ты думаешь, что уже взрослая? Можешь диктовать правила? Ты? – он так резко повышает в конце голос, что я вздрагиваю, закрыв глаза, а Евины всхлипы становятся громче.

Ему хватает секунды, чтобы подойти ко мне, и я снова вздрагиваю, ощутив его руки на вороте своей пижамы. Он встряхивает меня несколько раз, словно тряпичную куклу. Я вижу его лицо – гладковыбритое, чувствую запах – дорогой парфюм и коньяк. Лицо монстра в маске успешного, доброго, всеми любимого человека. Любимого всеми, но точно не мной. Ненавижу.

– Сегодня ты усвоишь урок. Не только усвоишь, но и запомнишь. Навсегда. – цедит он и замахивается для нового удара. На это раз он бьет не в грудь, не в живот – он целится в лицо. Хорошо, что не кулаком, а ладонью, иначе я бы уже лежала без сознания на полу. Но даже так перед глазами сыплются яркие звездочки, а на ногах я остаюсь только потому, что он все еще сжимает мою пижаму одной рукой.

Отец первый раз за все девятнадцать лет моей жизни ударил меня по лицу. И в этот момент я осознаю: если мы не уйдем сейчас, завтрашнего дня у нас не будет. Справедливости не существует. Защиты нет. Есть только я, Ева и бесконечная, пожирающая все на своем пути темнота.

Я вижу, что он сжимает руку в кулак, но не дожидаюсь следующего удара. Из последних сил, не обращая внимания на боль, я группируюсь и бью ногой в колено – туда, где, я знаю, у него была травма. Он дергается от резкой боли, его хватка на мгновение ослабевает. Этой секунды хватает.

Ева сразу понимает, что надо делать, но я все равно кричу, вырываясь из рук отца:

– Ева, беги! В коридор! Кроссовки!

Мы вылетаем из комнаты. Я слышу за спиной тяжелое дыхание и мат. Руки не слушаются, я не могу попасть ключом в замок входной двери.

– Быстрее, Мира, он идет! – голос сестры похож на ультразвук.

Щелчок. Дверь распахивается. Мы выскакиваем на лестничную клетку в чем были: я в тонкой пижаме и куртке, быстро наброшенной поверх, Ева – в домашних штанах, в одном ботинке, зато куртку застегнула до шеи и шапку натянула до самых глаз. Несемся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, а сверху доносится грохот захлопнувшейся двери и обещания «найти и уничтожить».

Холодный ночной воздух ударяет в лицо, попадает в легкие, приводит в чувства, словно ледяная вода. Бежим по пустынным улицам, пока ноги не начинают отказывать, а легкие – гореть огнем. Несколько раз падаем, но встаем и продолжаем бежать. Пытаюсь бежать с Евой на руках, но быстро устаю. Останавливаемся у старой заправки на окраине района.

Ева дрожит так сильно, что едва стоит на ногах.

– Иди сюда, – сажусь на ступеньки перед входом и притягиваю сестру к себе на колени. Не голос, а сиплый шепот, вряд ли малышка его услышала сквозь стук собственных зубов. Стягиваю с себя куртку и укрываю ноги Евы, обнимаю, пытаясь согреть, хотя сама в предобморочном состоянии. Колени содраны, лицо горит, а в голове пульсирует одна мысль: «Куда нам теперь идти? Что делать дальше?»

Документы остались у отца, деньги – в квартире. У нас нет ничего кроме друг друга.

Я достаю из кармана пижамных штанов телефон, бормоча какие-то подбадривающие и успокаивающие слова Еве. Экран разбит после многочисленных падений, но вроде все работает. В списке контактов нет никого, кто мог бы помочь. Полиция? Этот тиран-обольститель запросто подкупит, договорится, найдет связи или другой выход из ситуации. Знаем, проходили. Родственники? Они мне не поверят. Они уверены, что у нас идеальная семья и самый замечательный в мире папа.

Продолжаю листать немногочисленный список и натыкаюсь на номер, который появился у меня месяц назад. Тогда я пообещала себе никогда его не использовать, но, кажется, он единственный, кому я могу сейчас позвонить.

– Алло… – шепчу я, когда на том конце поднимают трубку. Голос срывается на хрип. – Кирилл? Это Мира. Пожалуйста… Нам некуда идти.

Наступает тишина, прерываемая сбивчивым дыханием Евы. Она длится несколько долгих секунд, и я хочу сбросить вызов, но низкий голос отвечает:

– Где вы? – я диктую адрес и слышу: – стойте на месте, скоро буду. Пять минут, – уточняет он.

– Кто такой Кирилл? Он хороший? – тихо спрашивает Ева, когда я возвращаю телефон в карман.

Молчу. Ничего не отвечаю. О Кирилле ходят дурные слухи: драки, приводы в полицию, темные дела. Но он единственный, кто не побоялся помочь мне. Месяц назад в парке отец тащил меня в машину, крепко держа за руку и сжимая волосы. Все люди проходили мимо, но не Кирилл. Он подошел, заставив отца отпустить меня. Взгляд парня бел не злым, а понимающим, словно он видел то же, что и я.

– Мира? – Ева ткнула меня локтем в бок, вырывая из воспоминаний.

– Да, Ева, он нам поможет.

«Надеюсь», – добавляю мысленно.

Это был риск. Огромный риск. Незнакомый парень, беззащитная Ева. Но, наверно, иногда, чтобы спастись от «порядочного» монстра, стоит доверится тому, кого весь мир считает плохим.

Пять минут. В обычной жизни за это время закипает чайник. Для нас, на этой пустой заправке холодной ночью, пять минут превратились в бесконечность. Каждый раз, когда вдали на трассе мелькают огни фар, Ева вздрагивает и вжимается в меня так сильно, что ее пальцы больно давят на синяки на моих плечах и наверняка оставляют новые. Я знаю, чего она боится, ведь сама боюсь того же. Что это он найдет нас.

Все это кажется страшным сном: затхлый запах ржавчины, сырости и плесени, гул ветра и мы – две тени в домашней одежде, сбежавшие в никуда. Но это не ночной кошмар, это моя жизнь. И как же я рада, что в мире не все живут в страхе, постоянных синяках и безысходности. Что есть счастливые дети, не знающие на что способны монстры в дорогих пиджаках. Мне жаль, что Ева не относится к людям, которое не задумываются о том, ударят ли их сегодня или всего лишь уничтожат словами. Но я готова на все, чтобы Евин ночной кошмар закончился как можно раньше, чтобы в ближайшее время в ее жизни наступило долгожданное утро, перетекающее в счастливый день, чтобы солнце светила двадцать четыре на семь и не давало страшной ночи вернуться в жизнь малышки.

– Мира, мне холодно, – шепчет Ева. Ее голос дрожит, зубы стучат.

Я в отчаяние прикрываю глаза. Свою куртку давно уже отдала ей, не могу же я снять пижаму. Но как еще ее можно согреть? От ответа меня спасает рев мотора, внезапно разорвавший тишину, и свет фар, ослепляющий глаза. Старая машина с визгом останавливается на краю заправки. Это точно не машина отца и его друзей, а значит, наконец-то приехал Кирилл.

Дверь открывается, из салона медленно вылетает сигаретный дым и слышится тяжелый бит музыки. Кирилл тоже выходит не спеша. Он кажется выше и шире, чем я запомнила. Темная худи, капюшон натянут до глаз. Он выглядит не как спаситель, а как еще одна, очередная, проблема.

Кирилл останавливает в паре метров от нас и выкидывает недокуренную сигарету на асфальт. На заправке. На заброшенной, но все же заправке. Я делаю тяжелый вдох и шумно выдыхаю. Он точно больше похож на проблему. На большую, просто огромную, проблему. Парень окидывает нас взглядом – от моего разбитого лица до порванных, грязных от падений, штанов Евы и босой ноги, которая выглядывает из под моей куртки. В его глазах нет жалости, только понимание, и мрачная, тяжелая узнаваемость.