Читать книгу «Третий после смерти» онлайн полностью📖 — Натальи Солнцевой — MyBook.

Глава 2

Костров. Год назад

– Посмотри в ноты, – устало сказала Маша, глядя мимо ученицы в окно, за которым сплошной стеной валил снег. – Ты путаешь аккорды.

Девочка исправила ошибку, но следующий такт снова сыграла фальшиво.

– Хватит… – вздохнула учительница. – Поработай над этим дома. А сейчас открывай сонату…

Девочка заиграла Гайдна[1], поминутно сбиваясь и делая остановки. Маэстро сошел бы с ума, услышав, как безбожно коверкают его произведения. Но Маша – Мария Варламовна Симанская – за годы работы в музыкальной школе и не к такому привыкла. Она молчала, терпеливо постукивала ногой, помогая ученице соблюдать ритм.

– Раз-и, два-и… – бормотала та, кивая от усердия головкой с рыжими косичками.

Уроки были невыносимо однообразны, скучны, как и надоевшие снежные сугробы, похоронившие под собой маленький глухой городок Костров. Третьи сутки мела метель, не прекращаясь ни днем, ни ночью. Мутная пелена отрезала городок от окружающего мира, и казалось, будто это – последний остров на краю туманной белесой бездны.

По утрам солнце стояло на низком небе серебристым пятном, из труб курились дымы, деревья потрескивали от стужи. А по бокам тротуаров громоздились снежные горы.

Хорошо было заходить с мороза в тепло деревянного здания школы, где в печах трещали дрова, крашеные полы были чисто вымыты, в окна классов заглядывал пушистый от инея и снега старый сад…

– Чай пить будете? – спросила пожилая уборщица Матрена Карповна, робко приоткрывая дверь.

Мария Варламовна степенно кивнула, и дверь бесшумно затворилась. В Кострове привыкли уважать учителей, особенно учителей музыки. Уметь играть на фортепиано, скрипке или аккордеоне считалось признаком хорошего тона, и все зажиточные семьи стремились дать детям музыкальное образование. Хотя бы начальное.

Госпожа Симанская сделала записи в дневнике ученицы, глубоко вздохнула и поправила тяжелый узел волос на затылке. И причесывалась, и одевалась она несколько старомодно, несмотря на возраст. Этой зимой ей должно было исполниться всего только двадцать девять лет.

– Иди, Лена, – сказала Мария Варламовна, подавая ученице дневник. – И побольше занимайся. Скоро экзамены.

Девочка вышла, а учительница встала, закрыла глаза и прислонилась спиной к печке. Через шерстяное платье проникало приятное тепло.

Матрена Карповна готовила в учительской чай: было слышно, как звенят чашки. По крыше мело, на чердаке гудел ветер. Симанская знала, что следующий час у нее свободен – ученик заболел и не придет, так что она может спокойно попить чаю, поболтать с приятельницей.

* * *

Тамара Ивановна Зорина, пятидесятилетняя крашеная блондинка, вела класс домры[2], у нее было мало учеников и много свободного времени. Кроме того, в ее обязанности входило готовить к выступлениям школьный оркестр народных инструментов.

– Завидую вам, пианистам, – любила повторять она. – Отработал уроки, и голова не болит! А тут возись с балалайками да гармошками, нервы свои мотай! Тот партию не выучил, тот заболел, а на носу концерт. С кого директор спросит? С Тамары Ивановны!

В этом году в школе появилась молодая преподавательница по классу народных инструментов – Ольга Вершинина. И сразу вызвала ревность Зориной. Тамара Ивановна старалась виду не подавать, но Ольга раздражала ее решительно всем – своим профессиональным мастерством, молодостью и задором, наивной восторженностью.

Зато Мария Варламовна близко сошлась с Ольгой, и они мило болтали, ходили друг к другу в гости и даже делились маленькими секретами. Симанская отличалась сдержанностью, а Ольга, напротив, ничего скрывать не умела, и любая эмоция легко читалась на ее юном курносом личике.

Мария Варламовна вошла в учительскую, когда Зорина наливала себе чай, вежливо поздоровалась и села на свое любимое место у окна. Через стекла задувал ветер; старая береза, вся в снегу, гнулась, шуршала по стене ветками.

– Прекрасно выглядите, – с завистью сказала Зорина, отрываясь от самовара. – У вас новое платье? Ну, конечно, вы дама одинокая, можете себе позволить.

Она намекала, что сама воспитывает сына и сорить деньгами, как некоторые, не в состоянии.

Симанская не собиралась ей отвечать – она давно привыкла к плохо завуалированным колкостям Тамары Ивановны. Та хотела развить тему необоснованных трат и материальных излишеств, но положение спасла Вершинина.

– А вам, Мария Варламовна, сегодня опять звонили! – радостно сообщила Ольга, впорхнув в учительскую. – Тот же приятный баритон.

Симанская молча пожала плечами. Тамара Ивановна покраснела от досады. Пять лет назад умер ее муж, бывший военный летчик, и с тех пор безутешная вдова никак не могла успокоиться. Скорбь ее была наигранной, потому что на самом деле Зорину огорчала не столько смерть супруга, сколько отсутствие рядом с ней достойного мужчины – если не любовника, то хотя бы поклонника.

Подполковник в отставке Зорин много пил, не пропускал ни одной юбки, и, пьяный в стельку, задохнулся выхлопными газами в собственном «Москвиче», где заснул с включенной печкой. Последнее обстоятельство больно ранило Тамару Ивановну, лишая ее романтического ореола любящей и страдающей женщины, которая безвременно потеряла верного спутника жизни.

Неподалеку от Кострова, среди непроходимых псковских лесов, стояли несколько воинских частей и располагался военный аэродром. Военные с семьями жили в гарнизонных поселках, а по окончании срока службы разъезжались кто куда. Многие перебирались в большие города, такие как Псков, Новгород и Питер; многие возвращались в родные места; часть же оседала в Кострове. Бывшие офицеры и их жены составляли особый слой костровского общества, некий своеобразный мирок, закрытый для посторонних. Поневоле привыкшие общаться исключительно между собой, они и в Кострове придерживались тех же правил поведения, редко вводя в свой круг посторонних. Если таковые и возникали, то преимущественно женщины.

Офицерские жены редко устраивались на работу, да в Кострове ее было и не найти, так что их уделом оставалось домашнее хозяйство и сплетни. Сами отставники занимались пересудами о политике, рыбалкой, охотой, периодически отдавая дань игре в карты. Не до конца реализованное в годы службы желание покутить и погусарить теперь нашло себе выход, и бывшие офицеры время от времени пускались на поиски приключений – устраивали загулы, заводили интрижки с костровскими дамами, давая пищу для сплетен любителям посудачить и перемыть кости ближним.

При жизни ветреного супруга вокруг Зориной постоянно вились ухажеры – такие же отставные вояки, которым седина уже успела ударить в голову, а бес, как принято говорить, – в ребро. Они осыпали Тамару Ивановну комплиментами, норовили как бы невзначай прижаться к ней, лобызали ручку, делали туманные, игривые намеки, но как только она овдовела – все будто отрезало. Интерес к ней сразу же угас, и она осталась наедине со своими горькими мыслями, сыном-подростком и кучей проблем. Зорин наделал долгов, а продать злополучный «Москвич» не представлялось возможным: дурная репутация автомобиля, который стал «убийцей» своего же хозяина, отпугивала покупателей. Никто не хотел стать очередной жертвой «гроба на колесах». Тамара Ивановна даже не могла сдавать в аренду гараж, потому что его занимала проклятая машина.

Надежды вдовы снова выйти замуж таяли как дым. Женихов ее возраста в Кострове было раз, два – и обчелся, а знакомые офицеры, которые раньше были не прочь приударить за Тамарой Ивановной, не собирались разводиться со своими благоверными.

Бывшие сослуживцы мужа, правда, помогли Зориной устроить сына в военное училище, когда тот через три года окончил школу, но на этом их участие и помощь исчерпали себя. Хорошо, что у Тамары Ивановны была работа. Уроки, педсоветы, репетиции оркестра, посиделки в учительской отвлекали, скрашивали ее одиночество.

Периодически ее интерес к мужскому полу обострялся, и тогда она устраивала у себя дома вечеринки, приглашая на них пару приятельниц и нескольких кавалеров. Вдруг выпитое вино, зажженные свечи, негромкая музыка поспособствуют возникновению какой-нибудь романтической связи? Как назло, на этих вечеринках иногда и в самом деле завязывались романы, но только не у Тамары Ивановны.

Общество, в котором вращалась Зорина, составляли бывшие военные, местные чиновники невысокого ранга, мелкие предприниматели и коллеги-учителя. Новые люди редко появлялись в Кострове, где все друг друга знали и успели порядком друг другу надоесть. Так что вечеринки протекали в скуке и пустой болтовне, а ходили на них потому, что больше делать было нечего. А тут – хоть какое-то развлечение.

Среди костровских дам, которые неизменно пользовались успехом у мужчин, как ни странно, была Мария Варламовна Симанская. Коллеги-учителя, да и сам директор норовили остановить ее в коридоре для разговора, заглянуть по поводу и без повода в класс, напроситься в провожатые. Где бы она ни появилась, у нее всегда находился кавалер, и в любой компании на нее обращали внимание.

«Что они в ней находят? – недоумевала Зорина. – Баба как баба! Красавицей ее не назовешь, умницей – тоже. Одевается обыкновенно, никакими талантами не блещет. А мужики к ней так и липнут!»

Заявление Ольги о том, что Марии Варламовне снова звонил «приятный баритон», взбесило госпожу Зорину. Ей расхотелось пить чай в обществе этой выскочки, этой…

В лексиконе Тамары Ивановны не хватало слов для выражения ее отношения к Симанской. Строит из себя скромницу, глазки опускает… бесстыжая!

– Что ж это вы, Машенька, к телефону не подходите? – с фальшивой улыбкой спросила она. – Нехорошо.

Мария Варламовна только вздохнула. Ухажеров баловать нельзя – вмиг на голову сядут, не отобьешься. Мужчин нужно держать в отдалении, особенно таких настырных, как этот «баритон».

Молодая учительница во все глаза смотрела на Симанскую, и такое обожание сквозило в ее взгляде, что Тамару Ивановну даже затошнило.

– Впрочем, вы правы, Машенька, – скривилась она. – Не стоит превращать школу в дом свиданий!

Симанская промолчала. Ольга опустила глаза и покраснела.

– Какой нынче снег густой идет, – ни к кому не обращаясь, пробормотала она, стараясь загладить возникшую неловкость.

Вершинина положила себе на блюдечко вишневого варенья и не успела поднести ложку ко рту, как зазвонил телефон.

Тамара Ивановна, которая сидела к нему ближе всех, сняла трубку. Мужской голос спросил Симанскую.

– Это вас! – задохнувшись от возмущения, выдавила Зорина. – Опять…

Москва

После поминок Тарас не знал, куда себя девать. Убитые горем Мартовы – родители Феликса – стояли у него перед глазами. Они винили во всем бизнес, который и погубил их единственного сына.

– Он был таким способным, интеллигентным мальчиком, – сокрушалась мама. – Собирался стать драматургом, писать пьесы, сценарии для кинофильмов. Зачем ему понадобилась эта дурацкая торговля? А? Скажите, Тарас! Разве счастье в деньгах? Теперь Феликсу не нужны ни деньги, ни квартира, которую мы ему оставили. Он лежит в земле и больше ни в чем не нуждается!

Профессор Мартов, седой старик с орлиным профилем, изо всех сил сдерживал слезы.

– Когда Феликс уезжал на Ближний Восток, мы молились богу, чтобы сын вернулся оттуда живым, – горько вздыхал он. – А он погиб в Москве. За что? Почему это случилось?