Отзывы на книгу «Слабое сердце»

Очень люблю Достоевского, но это не из тех произведений, что мне больше всего нравится.
Очень много вначале рассуждений, с большинством их согласна, понимаю их, но почему-то они не вызывают у меня желание поразмышлять, подумать, как обычно вызывают произведения этого великого писателя.
Правда, во второй части, где пошли уже реальные истории человеческие, книга приобрела для меня существенно бОльший интерес. Бедный несчастный человек, живущий такой жизнью, что волей-не волей скатываешься в такие поступки. Но даже в тут чувствуется, что Достоевский сочувствует своим героям и вообще людям, понимает их.
Горевой замечательно прочел это произведение, очень оживив его.

Эта повесть — из тех, которые, будто творожную запеканку, следует сервировать сразу после написания, потому что через сотню лет у неё будет не тот аромат. То есть, в «Записках из подполья» слишком много актуальной критики, полемики с современниками, ссылок на скандального по тем временам Дарвина, революционных, будоражащих умы идей, ещё не превратившиеся в классические произведения школьной программы. Книга чем-то похожа на газету за 86-е мартобря. Остроумно, убедительно, но чуток залежалось.
Однако не протухло, «есть можно».
Если попробовать отрешиться от обиженного, нервозного тона повествования, вытащить героя за уши из внутреннего подполья и выслушать, что он «имеет сказать», то с интересом выясняется, что угрюмый, плаксивый, озлобленный тип действительно обладает неким Откровением, достойным внимания и осмысления читателями 21-го века. Кстати, под словом «подполье» персонаж понимает некую душевную яму, закрытую сумрачную комнату, куда вход всякому, кроме него, запрещён. Герой, получается, древний хикки, отшельник по убеждениям, пафосный, как и полагается тем, кто сам себя отправил в изгнание.
Сперва герой декларирует свои убеждения сплошным массивом, непрерывным внутренним монологом, чуть-чуть даже джойсовским «потоком сознания». Коротко говоря, он недоволен обществом, людьми и сам собой. Одним из предметов мучительного непонимания для него служит стремление человека поступать вопреки собственной пользе, алогично, саморазрушительно.
«Осыпьте его (человека) всеми земными благами, утопите в счастье совсем с головой, так, чтобы только пузырьки вскакивали на поверхности счастья, как на воде; дайте ему такое экономическое довольство, чтоб ему совсем уж ничего больше не оставалось делать, кроме как спать, кушать пряники и хлопотать о непрекращении всемирной истории, — так он вам и тут, человек-то, и тут, из одной неблагодарности, из одного пасквиля мерзость сделает. Рискнет даже пряниками и нарочно пожелает самого пагубного вздора, самой неэкономической бессмыслицы, единственно для того, чтобы ко всему этому положительному благоразумию примешать свой пагубный фантастический элемент».
Эта тема не давала покоя многим философам, можно вспомнить серьёзного Фрейда с его «волей к смерти», уравновешивающей созидательную страсть. Или несерьёзного Опера Борташевича: «Когда чайник закипит, страшно хочется пальцем заткнуть это дело. Я как-то раз не выдержал. Чуть без пальца не остался...»(Довлатов) Действительно, как же быть, когда знаешь, что дважды два — четыре, но приятнее было бы, чтобы пять? Ничего не остаётся, кроме как отправиться в подполье. Там дважды два может быть хоть =528 или =«банан», оно не сцеплено с реальностью, ни на что не влияет и поэтому лишено всякого смысла.
Гораздо интереснее отношение героя к «хрустальному дворцу», зданию будущего, воплощению логики и прозрачности. Мне оно тоже не очень нравится, и именно по той же причине, что и «подпольцу». Там ты весь на виду. Спину, понимаете ли, не почешешь. Невозможно всё время находиться «под прицелом», всякому требуется забраться на время в собственную раковину, некий аналог «подполья». Именно об этом, мне кажется:
«Я ведь тут собственно не за страдание стою, да и не за благоденствие. Стою я… за свой каприз и за то, чтоб он был мне гарантирован, когда понадобится».
И ещё один замечательный момент — удивительно современное описание «романтика». Сегодня мы называем это иначе, но прекрасно понятно, что имеется в виду:
«Свойства нашего романтика — это всё понимать, все видеть и видеть часто несравненно яснее, чем видят самые положительнейшие наши умы; ни с кем и ни с чем не примиряться, но в то же время ничем и не брезгать; все обойти, всему уступить, со всеми поступить политично; постоянно не терять из виду полезную, практическую цель».
Именно такой нелепый танец приходится исполнять ежедневно, если хочешь быть человеком гуманным, «европейским», культурным, толерантным. Ошибись в одной фигуре — и немедленно прослывёшь пожирателем младенцев. Нелегко жить в интернете, хрустальном дворце будущего!
Вторая часть, «сюжетная», производит странное впечатление: лёгкостью-остроумием до Гоголя не достаёт, а Куприн «Яму» ещё не написал... Лично мне «выступление» героя в обществе показалось настолько жалким и недостойным, что и читать неловко. Понятно, что такие сильные читательские эмоции, пусть даже и негативные, служат признаком качественного текста. Всё-таки начало показалось более сильным, завораживающим.
Финал ожидаем, герой прячется в своё убежище, давая нам последнее спорное наставление:
«Только я один вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться!»

Произведение - исповедь, главная тема которой - проблема лишних людей, любимая для всех авторов 19го века.

Повествование ведётся от имени бывшего чиновника, живущего в Петербурге.

Главный герой - человек, терзаемый душевными муками.

В повести используется образ подполья, который символизирует некую отстранённость, оторванность главного героя от окружающего мира и других людей. Именно на этом примере автор и раскрывает тему маленького человека.

Смысл повести в определении границы между свободой воли и отстранённости от внешнего мира. Раскрывается этот смысл в изображении душевных порывов и терзаний главного героя.

В этом году у меня, кажется, настоящая весна Достоевского. На этот раз добралась до «Записок из подполья» – и снова искренне восхитилась мастерством автора. Удивительно, но написанное больше 160 лет назад не просто не устарело, а, наоборот, звучит сегодня едва ли не острее, чем прежде. И заранее sorry за этот длиннющий текст, но повесть эта вызвала слишком много мыслей, которые я попыталась структурировать. 

Вообще, «Записки из подполья» – это не просто классика, которую «надо знать». Это – очень глубокое и болезненное погружение в психологию человека. Книга сложная, по крайней мере, для меня она оказалась именно такой. Но при этом невероятно интересная: здесь хочется останавливаться буквально на каждой фразе и вдумываться в каждое слово.

Повесть явно делится на две части. Первая — это почти стенографическая запись внутреннего монолога сорокалетнего бывшего чиновника, того самого подпольщика, который как будто ведёт разговор с самим собой и пытается хоть как-то понять себя. Уже с первых строк становится ясно, что перед нами герой крайне противоречивый:

«Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный человек. Я думаю, что у меня болит печень. А впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни».

Так он всё-таки больной? Злой? Несчастный? Или всё сразу? А потом, почти тут же, сам себе противоречит:

«Это я наврал про себя давеча, что я был злой чиновник. Со злости наврал… Я не только злым, но даже и ничем не сумел сделаться, ни злым, ни добрым».

И дальше — ещё одна поразительная мысль:

«Умный человек девятнадцатого столетия, – говорит он, – должен и нравственно обязан быть существом по преимуществу бесхарактерным; человек же с характером, деятель, – существом по преимуществу ограниченным».

А потом начинается вторая часть — три истории из жизни подпольного героя, которые, по сути, становятся практическим воплощением всего, что было сказано раньше. И именно в этом, мне кажется, особая сила текста: сначала герой буквально словесно «обнажает» себя, а потом жизнь подтверждает всё его внутреннее хаотичное, болезненное и очень человеческое самонаблюдение.

У подпольщика нет имени. Кто же он? Антигерой, имя которого лучше оставить неизвстным? Скорее символ внутренней борьбы, сомнений и противоречий, которые в той или иной мере есть в каждом из нас. Он живёт в Петербурге, но по-настоящему его жизнь происходит не во внешнем мире, а в голове: в размышлениях, обидах, самоанализе, ненависти к себе и к окружающим, в вечной попытке понять, как устроены люди, общество и сама жизнь.

Достоевский невероятно точно передаёт состояние отчуждённости и одиночества. Его герой постоянно мечется между желанием быть частью общества и стремлением к полной свободе. 

Повесть, написанная в форме монолога, создаёт эффект почти интимного разговора с читателем — в том числе с читателем сегодняшним. Мы словно становимся свидетелями этой внутренней борьбы, его раздражения, страха, гордости и ненависти к миру. И вместе с тем просто начинаем задумываться о свободе, ответственности, смысле жизни и просто о том, что вообще значит быть человеком.

Но что же такое это самое подполье Достоевского? Точно, не место, где кто-то прячется. Это, скорее, определённое состояние человеческой души, человеческого характера. Подпольный человек здесь – наследник так называемых лишних людей в русской литературе? Это – герой, который как будто выброшен из жизни. Белая ворона. Только ворона эта не тихая и смиренная, а обидчивая, амбициозная и очень ранимая.

И выброшен он не только потому, что общество жестоко. Важно и то, что сам он — вовсе не идеальный страдалец, над головой которого мог бы сиять нимб. В нём странно и болезненно сочетаются обострённое чувство собственного достоинства и самоуничижение. Он будто бы одновременно и презирает мир, и мучительно ждёт от него признания. Он не может принять ни себя, ни других, ни ту жестокую логику, по которой живёт общество.

И, наверное, именно поэтому «Записки из подполья» так цепляют: в этом герое слишком много общего с нами. Со всеми нашими внутренними противоречиями, обидами, страхами, гордостью и вечным вопросом — кто мы такие на самом деле?