Цитаты из книги «Чудеса в решете (сборник)»

Я люблю людей. Я готов их всех обнять. Обнять и крепко прижать к себе. Так прижать, чтобы они больше не пикнули. Отчего я писатель? Отчего я не холера? И знал бы тогда, кому следует захворать…

Бросаю эту книгу, беру третью: «…Так ты меня жди в Крыму, – сказал он, нежно целуя ее. – Когда соскучишься, пришли ко мне в Питер срочную, и я через двое суток уже в твоих объятиях». Тьфу! Даже читать противно: «срочная из Крыма в Питер», «через двое суток»! А срочную через двадцать дней не хочешь получить? А полтора месяца не хочешь ехать? А из вагона тебя батько Махно не вышвырнет, как котенка? А Петлюра деньги и чемодан у тебя не отнимет? Все ложь, ложь и ложь. Все – расстройство моей души! Все – напоминание о том, когда мы еще не были «бывшими людьми». Простите вы меня, но не могу я читать на пятидесяти страницах о «Смерти Ивана Ильича». Я теперь привык так: матрос Ковальчук нажал курок; раздался сухой звук выстрела… Иван Ильич взмахнул руками и брякнулся оземь. «Следующий!» – привычным тоном воскликнул Ковальчук. Вот и все, что можно сказать об Иване Ильиче.

Психология их такова: о, Боже, как глуп этот человек, как он неуклюж!.. А вот я не такой, я умнее. Я зажгу спичку о спичечную коробку и расстегну пальто обычным способом. Тут просто звучит замаскированная молитва фарисея; благодарю тебя, Господи, что я не похож на него.

Глупая мать не могла понять, что для пятилетнего ребенка протекший год – это что-то такое громадное, монументальное, что, как Монблан, заслоняет от его глаз предыдущие четыре года. И с годами эти Монбланы все уменьшаются и уменьшаются в росте, делаются пригорками, которые не могут заслонить от зорких глаз зрелого человека его богатого прошлого, ниже, ниже делаются пригорки, пока не останется один только пригорок – увенчанный каменной плитой да покосившимся крестом.

т всякий шум, чем бы и кем бы он ни был произведен; боится тишины, инстинктивно, вероятно, чувствуя в ней начало смерти

у нас закусить чего-нибудь найдется?

Мы будем тихи, как трупы в анатомическом театре.

на кита ходят с гарпуном, a на пескаря достаточно примитивнейшего крохотного стального крючка. Крючка кит даже не заметит; гарпуном пескарь будет раздавлен, как букашка. Все на свете разумно, и Марья Николаевна…

Затем – появляясь на сцене, он никогда не сделает ни одного целесообразного поступка

Все его жесты и шаги должны быть явно бессмысленны, обратно пропорциональны здравому смыслу.