Продолжаю традицию, в день рождения Платонова, писать эксклюзивные рецензии на его произведения.
В творчестве каждого писателя, художника, есть сокровенные произведения, словно бы отмеченные крылом пролетающего ангела, в них словно бы в тайне от искусства и писателя даже, скрыта тайна вселенной и души человеческой, и мимо этой тайны проходят читатели и литературоведы, искренне не видя в произведении того самого нравственного космоса, видя лишь внешнее — искусство.
Нечто подобное есть на картине Боттичелли — Весна. Самое потрясающее там, почти евангельское чудо, это не общая красота картины, не изумительно прорисованные образы, а простая… травка, расцветшая под приподнятым стопой Грации (средняя из трёх Граций).
Так и в рассказе Платонова, вроде бы обычном и милом рассказе, отразилась полыхающая, евангельская космогония Платонова, по своему размаху и тайне, сравнимая с Диалогами Платона или снами св. Франциска Ассизского.
Бесконечно жаль, что рядовой читатель не увидит всего этого чуда, как порой не видит турист в древнем лесу, присев на пенёк перекусить и восхищаясь ежонком-лунатиком, что он ест булочку на месте древнего разрушенного и таинственного храма, заросшего травой, тишиной и звёздами.
Этот рассказ относится к позднему творчеству Платонова, к его «смиренной прозе», к пушкинскому ориентиру.
В прошлом остались его гениальные эксперименты с формой, которые дали бы фору Джойсу и Вулф.
Наверно в творчестве (и в любви) каждого человека есть момент, когда он понимает, что всё на свете — чепуха и тлен, перед любовью, и что даже Боги в конце жизни, не пытаются из себя строить что-то, говорить на языке искусственном, как любят писатели, выёживаясь перед собой и читателем… нет, в итоге, и Будда и Христос и гений и травка… словно бы приходят к одному знаменателю вечности: к пушкинской простоте, смирению и любви, общаясь на языке вечной притчи и красоты, оставляя стилистические экзирциссы — язычникам, и детям-сладкоежкам.
Из простого сюжета — об одиноком ребёнке, которого мама оставила дома, в избе, Платонов сделал нечто немыслимое ранее в искусстве и религии: Евангелие от ребёнка.
Мама не просто оставила ребёнка одного. За кадром остаётся самое главное: ожидание отца с войны. Война закончилась давно, а его всё нет. Это сродни русскому Ренессансу: ожиданию Пасхи самой жизни, воскресения, словно отец умер и не только мальчик, мама, но весь израненный и одинокий, изуродованный войной мир, ждёт воскресения — чуда.
Рассказ написан не только гением, но и — болью. Гением боли, личной трагедии писателя. А космос трагедии судьбы и души, порой не меньший и не менее таинственный, чем космос внешний.
Рассказ написан сразу после войны — в июле 1945. Платонов ещё числится в Армии — окопный корреспондент, в звании капитана. Его скоро демобилизуют по состоянию здоровья и он вернётся домой… но дома его ждёт — умерший сын Тошка.
Это трагедия всей жизни Платонова: в 1938 г. был арестован по сфабрикованному делу, 15-летний сын Платонова — Платон (Тошка). Когда-то, Сталин был в ярости против Платонова и самолично писал на полях его рукописей: сволочь, мерзавец…
Месть, это блюдо, которое подают холодным: обжигающе-ледяным. Решили отыграться на сыне Платонова, зная.. что это его раздавит, больше чем каторга и расстрел. Наложилось одно на другое: дети играли в шпионов и написали письмо одному немцу. Один из детей, действовал по указке «нужных людей» и все стрелы пали на Тошку.
Платона приговорили к лагерям. Начался ад. Письма Платонова — Сталину. Мысли о самоубийстве, жены Платонова — Маши, и мысли о самоубийстве — Платонова. Русская литература избежала мрачной катастрофы: двойного самоубийства писателя-гения и его жены.
Тошку вырвали из лагерей уже смертельно больного, в том числе благодаря заступничеству Шолохова (другу Платонова).
В 1944 г. Тоша умер на руках у Платонова, от туберкулёза, заразив отца: в итоге, эта болезнь убьёт и самого Платонова.
Когда Тошка умирал, в это время, в эвакуации рожала жена Тошки. Сына назвали — Сашей: Платонов захочет усыновить его.
Коктебель. 1936 г. Платонов, его жена Маша и сын - Тошка.
Тема рассказа — вечна по природе, как Евангелие жизни.
Но Платонов изумительно расцвечивает сюжет космосом своих символов.
Интересно имя мальчика — Никита: Победитель. Тут уже любопытен метафизический дуализм: победитель, по идее — это Христос, тот кто смерть попрал. Воскресший отец должен стать победителем. Но у Платонова — это ребёнок. Словно от его веры в чудо — и свершается чудо. Словно Никита — это маленький Христос… в аду. Ребёнок в аду. В Евангелии, Христос сошёл в ад. Платонов по-русски углубляет образ: он сошёл в ад — ребёнком, бесконечно невинным и беззащитным: взрослый Христос, всё же мог бы сокрушить ад и бесов, одним движением руки, а ребёнок — нет; ад — родина страдания и мук, как бы родил подлинного Христа — для жизни и любви.
Никита — одно из любимых имён Платонова. Даже странно, что он так не назвал сына, но назвал так.. своих литературных сыновей.
В романе Котлован, так зовут мрачноватого и забавного землекопа, который бы дал фору забавным и философствующим гробовщикам у Шекспира. В черновиках романа, у Никиты Чиклина, была фамилия — Климентов: настоящая фамилия Платонова.
В 1937. Платонов написал изумительный и трагический рассказ о любви — Река Потудань. Словно это главная тема в творчестве Платонова, как Подсолнухи у Ван Гога: возвращение с войны или из ада — мужчины, любви… не важно.
Но в Реке Потудань словно бы фотографический негатив рассказа Никита: уже Никита приходит с войны, правда, с гражданской.. Но приходит как бы нравственно умершим (он умер как «мужчина» и лишь любовь может его воскресить. То есть мы видим две константы: Любовь-Христос, в Реке Потудань, и ребёнок-Христос, в рассказе Никита.
Любопытно, что в рассказе Река Потудань, у Никиты Фирсова, пришедшего с войны — фамилия, дедушки самого Платонова.
Далее, стоит остановиться на возрасте ребёнка в рассказе Никита: ему пять лет.
Здесь мы уже соприкасаемся с апокрифическим евангелием, ибо в Евангелии, лишь мельком упоминается о пятилетнем Христе, и потом — тьма неизвестности, и уже взрослый Христос.
А в Евангелии от Фомы, очень интересно описано детство пятилетнего Христа. Этим апокрифом вдохновлялся даже Набоков, в своём дивном стихе. К слову, это один из лучших стихов на тему Евангелия в русской поэзии, стих — в котором сокровенно сливаются музы Набокова и Платонова, родившиеся в один год, и, наконец, если бы существовал стих, без которого нельзя было бы понять нежную и русскую музу Набокова — то это был бы именно этот стих: Мать.
Наверное, стоит его привести полностью, в день Успения Богородицы.
Смеркается. Казнен. С Голгофы отвалив,
спускается толпа, виясь между олив,
подобно медленному змию;
и матери глядят, как под гору, в туман
увещевающий уводит Иоанн
седую, страшную Марию.
Уложит спать ее и сам приляжет он,
и будет до утра подслушивать сквозь сон
ее рыданья и томленье.
Что, если у нее остался бы Христос
и плотничал, и пел? Что, если этих слез
не стоит наше искупленье?
Воскреснет Божий Сын, сияньем окружен;
у гроба, в третий день, виденье встретит жен,
вотще купивших ароматы;
светящуюся плоть ощупает Фома,
от веянья чудес земля сойдет с ума,
и будут многие распяты.
Мария, что тебе до бреда рыбарей!
Неосязаемо над горестью твоей
дни проплывают, и ни в третий,
ни в сотый, никогда не вспрянет он на зов,
твой смуглый первенец, лепивший воробьев
на солнцепеке, в Назарете.
Это реальный эпизод из апокрифа, невероятно художественный. Правда, в этом апокрифе, пятилетний Христос на берегу реки лепил из глины — воробьёв (о, одиночество, как твой характер, крут! Это же могла быть икона для всех художников и писателей, поэтов! Нет в мире друга и человека… нужно самому создать себе — друга. Бог создал из глины — Адама, Христос пошёл ещё дальше, и создал из глины — воробышка, самое любимое для Платонова, существо: воробей — это ангел, в космогонии Платонова — и что удивительно, создание Христа, создание ребёнка… оказалось более гениальным, и совершенным, чем творение Бога-Отца. Понятно, почему этот апокриф запретили. Церковники чувствовали чем «пахнет» этот бунт. Да он и так понятен каждому христианину).
Далее, в апокрифе, Христос воскрешал вылепленных воробьёв.
В рассказе Платонова тоже появится воробей, как нежный блик апокрифа от Фомы.
У Платонова есть целый рассказ, посвящённый воробью.
Андрей Платонов - Любовь к Родине, или Путешествие воробья
Это не рассказ, а, я бы сказал — Евангелие от воробья, но боюсь, что меня не поймут и осудят. У меня странный юмор. Но нежный. ;У осенней листвы такой же юмор. Вы только на миг задумайтесь, какой космической нежностью бы озарился мир, если бы в сирийской пустыне, в пещере.. нашли древний свиток, с Евангелием от воробья! Словно того самого.. кого воскресил пятилетний Христос.
Глупость человека так велика и природна, что она просвечивает даже в Апостолах, (дети это особенно чувствуют), но словно бы сама природа в лице воробья, свидетельствует о чуде Христа, в лице воробья, не скованного мерзостью и ложью «человеческого». Разве это не чудо было бы?
И ребёнку и поэту и христианину, понятно это чудо, но.. не церковникам.
Представляю их лица: что? Евангелие от воробья?? Батюшки.. конец света близок!
Нет, и среди церковников были бы свои поэты веры, которые бы поверили в это.
Итак, мать пятилетнего Никиты живёт с ним одна, на окраине села. Отец Никиты — пропал на войне, и Мать, часто, видимо, напоминает ему об этом. Есть в этом что-то почти религиозное.
Утром она уходит в поле, на работу, и наказывает Никите — заботу о доме. По-русски: не сожги дом и собери яички у кур, не давай петуху соседскому гулять у нас.
Вроде бы всё мило и верно. Но.. уже тут, в первых строчках рассказа, полыхают тени Евангелия. Во первых — мать ушла не просто на работу, но в поле, собирать Хлеб. Море Христа.. волнение Хлеба. Сам Вифлеем, где родился Христос, переводится как — Дом Хлеба.
Охранять дом от соседского петуха — это и тот самый петух, под крики которого апостол отрёкся от Христа, и тот образ Чужака, метафизической измены, которой может искуситься человек: если умер Христос, или пропал, то «позволено всё», позволено принять другую веру, или безверие, принять другого мужчину… заместо «Отца», и не важно, это будет мужчина, или карьера, или ложь морали, творчества: всё это петушиные хтонические маски.
Ну и яички, которых нужно собирать и оберегать от петуха: это пасхальные яички: ибо Отец.. Христос — близко, грядёт.
Тут Платонов словно бы рефлексирует одну из самых таинственных строк в Подростке Достоевского, которое ещё боится рефлексировать христианство: Христос — тоже, Отец.
Но самое интересное в этом, платоновская метафизика проработки образа Марии и Христа умершего. Уйдя на работы в поле, в море Хлеба, жена как бы.. метафизически рожает там — Христа, мужа, выводя его из ада смерти.
Уже один этот тайный образ столь глубок, что о нём можно написать много книг, не менее таинственных, чем книги Флоренского или Майстера Экхарта, средневекового мистика.
Наказ матери, ребёнку, это словно наказ всем нам. Никита — маленький Адам, остаётся совершенно один в безумном мире, похожем на заросший лопухами, Эдем, в котором умер Христос. Но мать ему говорит: ты ничего не бойся, живи смиренно, один. На небе солнце, оно тебя бережёт..
Так начинается «житие» пятилетнего Никиты. Словно в Эдеме, когда душа и тело были одним целым, и душа мира ещё не остыла как лава и была сопричастна и звезде и травинке, и в малой травинке сияла живая тайна звезды: для Никиты — весь мир, это живой и древний полыхающий космос, ещё не процеженный лакеями и лжецами этого мира: разумом и моралью.
Никита разговаривает с солнцем, как с богом. Правда, ему кажется, что на солнце живёт дедушка. И тут Платонов, словно бы вторит Платону, который верил, что души после смерти возвращаются на звёзды. (быть может Платонов — наша русская реинкарнация Платона?).
Но Платонов, устами ребёнка, углубляет эту мысль, по-русски: зачем душам далеко лететь, к звёздам, если есть наша родная звезда, по имени — Солнце?
Кто знает, быть может оно и правда населено таинственной жизнью, просто мы не видим её, в той же мере, как многие люди, искренне не видят гениальности или полыхающего космоса, в творениях Перси Шелли, Платонова, Тарковского.
Мальчик Никита, вдали от мамы и папы, словно бы оказывается в жутком и инфернальном ночном Эдеме, где всё смешалось, жизнь и смерть, дьявол и бог, человек и смерть, солнце и бог, травка и бог..
И даже воробей, карий ангел-юродивый, в эстетике Платонова, пешим ходом входит в горницу к Никите — за зерном.
Дивный на самом деле момент. Во первых — у Платонова, воробьи часто не летают, а — ходят, как странники религиозные.. словно у них «отказала» их небесная природа. Как и у человека. Но почему-то мы не дивимся, что человек ходит, а не летает. Иной раз даже ползает — в любви или в творчестве, в морали.
Пешком вошедший воробей, в поисках зерна — это почти голубь Ноя, ангел, пришедший с благой вестью.
Но Никита этого не понимает ещё. Его детская душа сокрушена и придавлена космическими просторами жизни.
Никита общается и с солнцем и со старым пнём, который похож на Снежного человека Эдема, и даже стол дома, для него человекоподобен, и баня старая в лопухах, это его умершая бабушка: нет смерти! Как в стихе Гёте: «повсюду вечность шевелится!»
Но у Платонова, она как-то по-русски, жутко шевелится, сводя мальчика с ума.
Бессознательно, израненным бессмертием души, мальчик тоскует по папе, пропавшему на войне, и словно маленький Христос, спускается в свой «маленький ад» — он подходит к страшной старой бочке в сарае с тёмной водой, и заглядывает в её сутулую и густую вечность, разговаривает с ней, думая, что там живут жуткие маленькие человечки.
Это почти выкликание теней, Одиссеем, в Аиде.
Заглядывает он и в старый колодец, заросший лопухами, и видит, как герой «Иванова Детства» Тарковского, как в глубине колодца, сияют небо и облака, словно там, под землёй, есть тайный рай. Но Никите кажется, что и в этом раю живут страшные монстры (это не менее страшная и экзистенциальная мысль, нежели у Достоевского — пауки на Том свете, в баньке. Монстры в раю… словно без Отца, любви, Христа — и сам рай будет смердеть, словно любая мораль и счастье, без подлинной любви — это мрак, населённый монстрами: этот ад мысли знаком многим, кто в муке любви оборачивается на небесных монстров морали, общественных норм.. от которых пришли бы в ужас и Христос и ангелы. Но не люди.
Далее, в Эдемический шелест сюжета вторгается и образ Змия, правда, по-русски, по-платоновски нежно и жутко: мальчик видит норы под сараем, и искренне боится… не за себя, а за маму: змеи ночью приползут в дом и укусят маму.
То есть, образ Евы повторяется иначе: не Ева придёт к Змию и Древу Познания, но Змий к ней придёт, и укусит.. словно бы похитив у ребёнка, вслед за отцом, и маму: это уже тотальный апокалипсис, русский безрассветный апокалипсис: Эдем, заросший звёздами и лопухами, нет ни Адама, ни Евы.. нет мамы и папы; нет людей… лишь один маленький и бездомный Христос, разговаривающий с лопухами, ящерицами, как с людьми или ангелами.
Но Платонов и тут делает инверсию метафизической нежности. Никита старается задобрить змей, и.. у их тёмных норок кладёт хлеб, который ему оставила мама. Это хлеб причастия.
Важный момент: мама оставила Никите, на столе — молоко и хлеб. В конце рассказа, Никита разломит цветок и увидит в нём белое молочко, и подумает, что цветок ещё ребёнок и пил молоко. То есть мы видим образ Тела Христова — в метафизическом образе ребёнка: молоко и хлеб. Крови уже нет.. или ещё нет. Не нужно уже крови в этом страшном и израненном мире! Словно само молоко Богородицы — становится новой кровью Третьего Завета.
Никита словно бы сердцем понимает, что мир страдает без папы, Христа, он — мир — невинен в своём зле, и потому… причастия заслуживают не только «царьки вселенной» — люди, но и животные милые, и быть может даже — звёзды.
Это же звёздное христианство, нежнейшие православие: мальчик причащает — змей.
От такого перекрестились бы бородатые церковники. А Христос бы нежно улыбнулся. И русские святые бы улыбнулись нежно.
Никита оказывается в жутком аду: вся природа словно бы ворочается смертью и жизнью, воскресает и теснит себя, все воскресают… но не папа! Не Христос!
И даже чужой петух, (вспоминаем наказ мамы), жутко похож на пастуха… который не так давно утонул, переплывая реку, спеша на свадьбу.
Тончайший евангельский мотив Платонова. У которого, к слову, были ооочень странные отношения с Богом, почти как у Цветаевой. В молодости, Платонов вообще был ярым богоборцем. Но смерть сына Тошки, что-то перевернула в нём.
В письме жене, Маше, он писал на Пасху: пойди на могилку к нашему сыну и поцелуй землю на могилке.
Для него был важен не сам Бог, в отрыве от православия, но и само православие, но воспринятое на свой, русский и звёздный лад.
Отношения с богом остались странными, но ощущение Христа и рая, усилились, расширились до размеров космоса.
Мать Никиты — не выходит замуж, ни с кем не встречается, хотя война уже давно прошла и ей быть может все говорят, что любимый — умер, и чтобы она не рвала себе душу и строила новую жизнь.
Так делают многие. Это не хорошо и не плохо. Люди разные, есть души, подобные цветам, деревьям, птицам. Сам сталкивался с таким: я точно знаю, что мне не быть с чудом всей моей жизни: московским смуглым ангелом. Некоторые говорят мне: Саша, не рви себе душу. Уже много лет прошло. Она с другим. Смирись, строй новые отношения. Мир огромен и много прекрасных женщин в нём.
Для меня это звучит так же безумно, как если бы настал конец света и разрушился христианский храм и все попы убежали бы, спасая себя, и мне предложили бы сменить веру на более выгодную.. Изменить Христу.
Я точно знаю, что никогда не предам смуглого ангела: рай и бог, лишь у её милых колен. Я точно знаю, что пронесу этот крест до конца своих дней, и умру в одиночестве. Это моё христианство любви, которое многие не понимают, к сожалению.
К концу рассказа появится новый пастух, как предвестник воскресения Отца.
Любопытно, что многие читатели (эвфемизм: на самом деле — 98% читателей), читая в рассказе о том, как Никита общаясь с пнём или тёмными человечками в колодце, думают, что мальчик навязывает им социализм. Мол, и тут Платонов не удержался без проповеди, и эта тема уводит читателя-туриста, в сторону от космоса — в кромешный быт эпохи, снижая метафизический и евангельский градус рассказа.
Мальчик вовсе не навязывает хтоническим жителям — работу и колхоз. Да, тут есть тонкий юмор: пусть и нечисть идёт в колхоз. Колхозы изуродовали лицо страны, точнее не колхозы — а бесы, которые стоят за этим, усатые бесы с акцентом.
Платонов в этом смысле похож на дивного художника Возрождения — Караваджо. Он берёт те краски, которые есть под рукой, и пишет ими лик бога и вечности. И это проблема не очень умного и чуткого читателя, если он не видит этого Лика в искусстве вообще, замечая лишь подробности «краски», а именно — что Платонов, красками социализма, пишет лик Божий и лик Космоса.
Хватит уже заигрывать с читателями, как с неполноценными детьми. Я уже устал смотреть, как читатели, сытые, от разбалованности массовой культурой и утратив подлинный вкус и аристократизм чтения и общения с Прекрасным, как варвары, уродуют и насилуют красоту текстов Платонова, Набокова, Цветаевой, Перси Шелли, Саши Соколова и т.д.
Если хочешь исправить ситуацию — нужно говорит в лоб: такое чтение — насилие над красотой, а не «я так вижу».
Но что печальнее всего, многие читатели, даже не хотят расти над собой, над некой пещерной тьмой в себе, уродующей Прекрасное.
Я не знаю с чем это связано. Порой нежно и чутко, как гид с цветами и бутылочкой красного вина, подходишь к туристу-чтения, который совершенно не понимает Платонова (легче встретить единорога в московском парке - трезвым, - чем читателя, чутко понявшего Платонова), ласково предлагаешь ему.. не насиловать красоту и музу Платонова (в моём понимании — это инфракрасное качество феминизма), а посмотреть на текст Платонова с иной перспективы.
Так нет, на меня смотрят как на дурака, ухмыляются и не доверяют. Мол, кто ты такой, что бы нас учить? Мы что, не умеем читать?
Моя умершая подруга, писательница, однажды сказала мне: Саша.. ты словно солист балета, танцующий зимой на Арбате, со снежинками, под вечерним фонарём, от полноты чувств и.. одиночества, желающий подарить зрителям искусство и нежность, но люди на «Арбате» ЛЛ, не видят, что ты солист балета и думают, что ты просто выпил, тебя не ценят здесь и даже смеются над тобой. Тебя звали в музей Марины Цветаевой в Москве, писать статьи, а друзья твои думают, что ты просто дурачишься и просто пишешь рецензии, как многие пишут тут, на ЛЛ.
Что интересно, символика в рассказе Платонова, при всей своей метафизики и сложности, не самое главное.
Можно и глупого литературоведа, чьё сердце иссушено книгами, научить разложить тексты Платонова на спектр символов и не только, но это будет внешнее.
Это как дать ребёнку и тому же литературоведу, ноты прекрасной мелодии Чайковского, и дать рояль. Они оба сыграют одинаково и восхитительно нелепо.
В этом плане мне нравится, как Платонова и не только, читает мой смуглый ангел: сердцем. Лучше многих литературоведов.
В самом конце рассказа, с Никитой происходит одна странность, которую Стивен Кинг мог бы дивно развить в подробный и прелестный ужастик. Но это смерть подлинного искусства — когда гонятся за спецэффектами и сладостью красоты образа, уродуя этим крылатого человека в душе читателя, ибо от этой «сладости» красоты, сердце зарастает салом, и крылья тяжелеют и слипаются, как веки.
Поэтому Платонов лишь шёпотом намечает этот инфернальный образ, словно бы боясь спугнуть патинку евангельского смысла.
Мир без папы и мамы — словно сорвался в древний и плотоядный космос, мир весь зарастает космосом и адом, безумием воскресения и перерождений, и самого мальчика словно засасывает в эту трясину отчуждения и гибели, он бежит на край света — к маме, в поле (бежит в Дом Христа — Вифлием! Бежит.. к своему воплощению, рождению и обретению Отца), но.. падает в траву, ибо его ножки отказываются ему служить, т.к. они словно бы ожили и стали чужими людьми, словно гнилостный процесс лживого воскресения, который растекается по вселенной, затронул и его, и его ноги могли бы заговорить.. нет, вскрикнуть, голосом Платона, Кафки, Клеопатры или Пилата, или погасшей звезды в созвездии Центавра, или вскрикнуть замученным воробушком…
Мальчик падает и начинает ползти к маме.. словно он — змея и грудной ребёнок. Словно его бытие, синестетически смещается в Ничто, в первозданный хаос и смерть, и до мамы быть может доберётся.. доползёт — раненый цветок, или воробушек изувеченный.
На ноуменальном уровне, мы видим умаление человеческого, сопричастность этого умаления, — сошествию Христа в ад, смерти отца — на войне, чьё тело быть может стало травой и шелестом змеи в пожухлой и тёмной листве. И над всем этим — мать, в вечереющем, словно бы колосящемся звёздами, поле — рожает Христа, отца.. мужа, и — ребёнка своего, заново.
Мне бесконечно больно, что 99% читателей не увидят всего этого, просто прочитав милый рассказ о ребёнке.
Это трагедия, что мы, более менее научились читать Набокова, Достоевского, но совершенно не умеем читать Платонова, и даже не хотим учиться, вот что страшно!
В самом конце рассказа, Евангельский мотив сияет из самого вещества жизни, из каждой травки. Более того, Платонов описывает какую-то космическую русскую Пасху, которая, разумеется, скроется от читателя-туриста.
Отец, вернувшийся с войны, и Никита — что-то мастерят, и папа доверил ребёнку выпрямлять гвозди молотком.
Разумеется, это «те самые» гвозди распятия. Смерти. Но под руками ребёнка, эти орудия смерти, превращаются в нежность звёзд и человеческие лики. Словно труд — любовь, делает из мёртвого вещества жизни, из самой смерти — бессмертие и красоту. Рай. Именно эта православная соборность труда и любви, как труда — и есть, Победа (Никита) жизни над смертью. Победа добра над злом. Не ложно-христианская и моральная мерзость, торжества добра над злом, где зло будет изувечено и вдавлено в пыль, и Добро станет — злом, неминуемо, но само вещество зла, нежно преображается любовью и трудом, как в том самом причастии — которым ребёнок кормил змей.
И сам отец, «воскресший», отвечая на слова ребёнка о том, что весь мир без него жутко ожил и даже старый пень, говорит ему: лишь в труде души (для Платонова — любовь), по настоящему оживают люди (тема космогонии мистика Николая Фёдорова, которым увлекался ещё Достоевский в конце жизни), и отвечает сыну: ты ведь и дедушку поместил на солнце, а бабушку умершую — на луну.
И вот тут интересно. Ребёнок не «запускал» Бабушку на луну, тут Платонов уже нежно обыгрывает мистическую космогонию Циолковского (на самом деле, Платонов родился с этими идеями): Земля — колыбель, почти — звёздный Вифлеем, но родина человека — Космос. Там произойдёт подлинное воскресение из мёртвых, там свершится настоящее, звёздное христианство.
Никита ни слова не говорил о луне. Значит, отец сам, был таким же ребёнком-мистиком, мечтателем и поэтом.
В том же, 1945 г., Платонов приступит к написанию одного из своих самых известных рассказов — Возвращение, в котором тема Никиты и возвращения отца с войны, просияет тёмным светом инфернального Евангелия и глубочайшей психологии в духе Достоевского: тема измены Отца, с другой женщиной, на войне. За этот рассказ, Платонова снова сошлют в Сибирь безмолвия, перестав его печатать на многие годы.