5,0
1 читатель оценил
213 печ. страниц
2012 год

Аллен Апворд, Жюль Мари
Выстрел (сборник)

Жюль Мари. Выстрел

I

Каждую зиму, начиная с сентября, в Сен-Клоде, в доме у префекта, устраивались балы. Пока молодежь танцевала, люди постарше собирались небольшими группами и вели серьезные беседы. В один из пока еще теплых дней возле окна, отворенного на улицу Пре, самую красивую и самую прямую в городе, стояли два человека. Они расположились поодаль от других и делали вид, что внимательно рассматривают каменистую мостовую, на которую причудливым узором ложились тени от соседних домов.

– Господин судебный следователь, – тихо произнес высокий худощавый старик с седыми усами и бородой, – я хочу поговорить с вами откровенно об одной тайне, которую вы носите в сердце и не смеете открыть.

– Генерал…

– Не пытайтесь притворяться, это напрасный труд. Взгляните на меня прямо и честно отвечайте. Вы любите мою дочь?

– Это правда, генерал, я люблю мадемуазель Сюзанну Горме всей душой, однако никогда, ни одним словом, ни малейшим намеком…

– Вы человек честный и благородный, господин Дампьер, я это знаю. Со своей стороны я глубоко уважаю вас. Вы перестанете в этом сомневаться, когда я скажу вам всю правду.

– Говорите, генерал, я слушаю вас.

– Я думаю, что моя дочь вас не любит.

– Она сама сказала вам об этом?

– Нет. Она говорит о вас как о человеке, к которому испытывает дружеское расположение, но у нее нет к вам никаких других чувств. Извините меня за кажущуюся грубость. У меня нет привычки подбирать слова.

– Могу я узнать, говорили ли вы с мадемуазель Сюзанной, прежде чем со мной?

– Нет, я руководствуюсь своими личными наблюдениями.

Генерал замолчал. Ему потребовалась вся его решимость, чтобы начать этот разговор. Ему не хотелось ранить сердце молодого человека, и если он нашел в себе мужество завести этот столь жестокий разговор, то лишь потому, что от всей души хотел избежать дальнейших неприятностей.

– Вы знаете, – продолжал он наконец, – какое воспитание получила моя дочь. Об этом много было толков в Сен-Клоде. Я не хотел, чтобы Сюзанна выросла робкой и боязливой девушкой, такой же куклой, как и окружающие ее особы. Я развил ее разум, не отняв сердца, и рано приучил смотреть на жизнь трезво и судить здраво, при этом не лишив ее женского очарования и грации. Она обладает и честностью, и чистосердечием, и прямотой. Не зная зла, она угадывает его – в этом ее сила. Она обладает разумной добротой и порой проявляет ее прежде, чем несчастный смиренно обращается к ней со своей жалобой. Сюзанна сохранила всю свою непосредственность, несмотря на то что она уже взрослая девушка. Она весела и серьезна, шаловлива и рассудительна, строга и кротка. В Сен-Клоде никто ее не понимает, за исключением, может быть, вас, потому что вы любите ее. Она удивляет и забавляет, я слышал, как мужчины говорят о ней: «Хорошенькая девочка». Другие находят, что она непоследовательна. Они ошибаются: она женщина, вот и все. И именно потому, что она женщина, ваша любовь не должна быть для нее тайной.

Сюзанне известно, что я не стану подчинять ее своей воле: ее выбор мужа я одобрю, закрыв глаза, потому что уверен заранее, что ее сердце заблуждаться не может, что она не подарит человеку недостойному свою нежность и любовь. А Сюзанна никогда не признавалась мне в склонности к вам, ваше присутствие не волнует ее, сердце ее не бьется сильнее, и ум, когда вы смотрите на нее, сохраняет девственную ясность. Если бы она полюбила вас, она не колеблясь сказала бы мне об этом. Я поверенный ее малейших душевных волнений, ее жизнь – прекрасная книга, все страницы которой она перелистывает со мной, но я не видел там ничего написанного для вас.

По мере того как говорил генерал, Дампьер опускал голову, и лицо его омрачалось. Им овладело отчаяние. Он не лгал, когда говорил, что страстно любит Сюзанну. Провести всю жизнь возле этого невинного существа было бы бесконечным блаженством, которое пугает, потому что слишком полно. Кажется слишком щедрым подарком судьбы пользоваться таким счастьем, и эта мысль уже сама по себе сильнейший яд. Дампьер два года был судебным следователем в Сен-Клоде, эта любовь стала праздником для его сердца, и молодой человек бросился в нее как в омут. Холодные слова генерала вдруг превратили эту мечту в кошмар и грубо пробудили спящего.

– Выслушайте меня, господин Дампьер, – продолжал генерал, – я выкажу вам свое уважение, а моей дочери – доказательство доверия. Я хочу, чтобы вы поговорили с Сюзанной без меня. Я стеснил бы вас. Скажите ей все, что вы думаете и чувствуете. Она ответит вам откровенно. В четверг у нас будет обедать кое-кто. Приходите, я устрою вам свидание с ней наедине.

Они разошлись в разные стороны. Инспектор Лестонна, толстяк с красным лицом, обратился к генералу Горме:

– Генерал, почему вашего сына нет с нами?

– Франсуа пригласили в пять часов к больному в деревню Мусьер. Он уже давно должен был вернуться. Я начинаю беспокоиться.

– Возможно, он поехал в Бушу нанести визит Гонсолену, – сказал Лестонна.

Расставшись с генералом, судебный следователь отправился в танцевальную залу. Его лицо, обрамленное бакенбардами каштанового цвета, выражало холодную сосредоточенность. Он шел медленно, чтобы дать время утихнуть буре, поднявшейся в его сердце. Тем, кто подходил к нему при виде его озабоченности, он отвечал односложными словами. Любопытство, которое возбуждала в других его внезапная грусть, терзало его и лишало сил.

Кто-то ударил его по плечу, и он услышал громкий и веселый хохот. Это был Лестонна, только что оставивший генерала.

– Я иду танцевать, – заявил инспектор. – Я пригласил мадемуазель Горме и слышу, что заиграли вальс. Вы идете? У вас какой-то похоронный вид.

Дампьер машинально пошел за ним. В зале уже раздавались звуки вальса. Толстяк Лестонна побежал к Сюзанне, требуя своей очереди.

– Вы чуть было не заставили меня ждать, – сказала ему девушка, смеясь.

С грацией Терпсихоры[1] она положила свою руку в белой перчатке на плечо низенького толстяка, и они закружились в вихре вальса. Ей было двадцать лет, но на вид она казалась восемнадцатилетней. Рука инспектора сгибала ее, как тонкий тростник, длинный шлейф платья, скользя по паркету при поворотах, путался в коротких ножках Лестонна. Она была белокурой, глаза ее походили на два озера, в которые Бог уронил кусочки чистого неба. В ее взгляде читалась ангельская доброта, лицо было овальное, нежное, бледное, губы влажные и пунцовые, на щеках ямочки. Кого любила эта девушка? Или кого полюбит? Для кого ее сердце забьется чаще? Чей взгляд заставит задрожать ресницы этих больших глаз, полных удивления и тайны? Кому достанется бесконечное наслаждение страдать, жертвовать собой, умереть за нее?

Вдруг послышался странный шум. Лестонна поскользнулся посреди залы и тяжело упал, увлекая за собой Сюзанну. Ее подняли и посадили в кресло, в которое она с трудом опустилась. Лестонна с потом на лбу, с красными, как мак, щеками, испуганный и пристыженный, запыхавшись, поспешно спрятался среди перешептывавшихся людей. Ему сделалось дурно от удушливой жары и яркого света люстр, но он не смел выйти из залы.

Прерванный вальс не начинался. Со всех сторон слышался шепот, исполненный замешательства. Молодые особы, закрывшись веером, бросали на Сюзанну злорадные и торжествующие взгляды. Вдруг дочь генерала встала, подошла к Лестонна, одутловатое лицо которого побледнело, как его манишка, и протянула ему руку. Наступила зловещая тишина.

– Надо закончить вальс, – сказала девушка с доброй улыбкой. – Я не устала, а вы?

Музыканты заиграли вальс, и танцоры вышли на середину. Сюзанна своей маленькой ручкой руководила толстяком, а тот бормотал с нерешительностью в голосе:

– Мадемуазель Горме, вы безмерно добры. Я ваш должник. Теперь вся моя преданность отдана вам. Может быть, мои слова покажутся вам смешными. Если так, простите меня и примите во внимание только мое намерение…

В эту минуту генерал Горме, стоявший у окна, вздохнул с облегчением:

– Наконец-то, вот и мой сын!

Высокий молодой человек лет тридцати, с широкими плечами, с полным лицом и большими рыжеватыми усами вошел и, увидев отца, направился к нему с протянутой рукой.

– Я беспокоился, – сказал старик. – Уже одиннадцать часов, и я боялся, не случилось ли чего…

Он замолк, пораженный необыкновенной бледностью молодого человека. Франсуа Горме обладал крепкой статью, что свойственно людям, проживающим в гористой местности. Его суровость и мужественность составляли резкий контраст с кротким и очаровательным лицом его сестры. Он явно прикладывал все усилия, чтобы справиться с волнением, но, несмотря на это, продолжал с ужасом смотреть на отца.

Генерал спросил:

– Что такое? Что случилось?

Франсуа опустился на стул. Услышав вопрос отца, он вновь поднялся и произнес:

– Гонсолена убили. Лесничий Гиде, которого я встретил по дороге, идет в суд, чтобы известить об этом.

В первую минуту генерал не мог найти слов. Франсуа, по-видимому, был не в состоянии пересказывать подробности. Он то делал несколько шагов, то останавливался, на лице его читалось неподдельное страдание.

– Убит! – воскликнул Горме. – Кем? При каких обстоятельствах? Почему? Говори же, что ты знаешь?

Франсуа пожал плечами:

– Я ничего не знаю. Я возвращался из Мусьера и встретил лесничего Гиде. По его испуганному виду я догадался, что случилось нечто чрезвычайное, и расспросил его. «Господин Гонсолен убит выстрелом из пистолета в голову! Госпожа Гонсолен без чувств, – сказал он мне, – за мной прибежали. Я пошел». Больше ничего не знаю.

– Твое присутствие наверняка могло быть полезно в Бушу. Почему ты не отправился туда?

– Я не занимаюсь лечением этой семьи. Мой коллега, Маньяба, как вам известно, не выносит меня, он видит во мне соперника и наверняка рассердится, если я вмешаюсь не в свое дело. Притом значительно важнее было сообщить властям о случившейся трагедии.

– Судебный следователь здесь, а вот лесничего я не видел.

– Гиде, вероятно, отправился в дом к Дампьеру, потом пошел в здание суда. Не застав его там, он, наверно, придет сюда. Я советовал ему предупредить Маньяба. Может быть, доктора тоже нет дома. Поэтому все и происходит медленнее, чем следовало бы.

Франсуа простился с отцом.

– Я оставляю вас, – сказал он. – Мне нужно отдохнуть. Завтра рано утром я должен быть опять в Мусьере.

Он вышел из залы, отыскал в других комнатах своих друзей, вкратце сообщил им о случившемся, а затем вышел из дома на улицу Пре. Луна все еще освещала кровли домов. Снег, выпавший вечером, придавал печальное однообразие всему городку, глубоко спавшему в этот час. Франсуа подошел к площади, украшенной фонтаном из сидящих на тритонах амуров, который перестал работать еще в начале осени. Он остановился возле одного из домов и прислонился к стене, почувствовав слабость. Правой рукой он оперся о стену, а вот левая рука висела бессильно: у Франсуа Горме было вывихнуто плечо. Вероятно, очень важная причина заставила его скрыть это обстоятельство, потому что в доме отца он не произнес ни малейшей жалобы. Лицо его было бледно, но отец и все, с кем общался Франсуа, объяснили это недомогание убийством Гонсолена, старого друга их семьи.

Франсуа неподвижно стоял на месте, ожидая, когда пройдет головокружение. Холодный ветер с гор пронизывал его насквозь, вызывая дрожь. Лишь стук колес экипажа по снежной мостовой заставил его опомниться. Он испугался, что его увидят, и бросился в узкий переулок. Кабриолет с зажженными фонарями проехал мимо переулка. Франсуа прошептал:

– Это доктор Маньяба, видимо, спешит в Бушу.

Франсуа быстрым шагом вышел из переулка, дошел до улицы Пойя и два раза стукнул молотком в ворота одного из тех домов, которые чудом избежали пожара в 1799 году. Здесь жили генерал Горме с дочерью и сыном.

Франсуа поднялся на первый этаж, в свою комнату, поспешно запер дверь и тяжело опустился в кресло. Потом с большим трудом снял пальто, сюртук, разделся и, не дав себе времени отдохнуть, принялся за странное занятие. Один за другим он отпирал все ящики своего письменного стола, вынимал оттуда безделушки и письма и бросал на стол. Потом придвинул стул, сел и принялся их рассматривать.

Франсуа действовал лихорадочно, спеша закончить. Тут были такие письма, которые он, похоже, перечитывал очень часто, и многие из них еще хранили легкое и тонкое благоухание. Он подносил их к губам, страстно целовал, прежде чем бросить в огонь, затем вынул фотографию женщины, очень высокой, с черными огненными глазами, потом прядь волос, потом перчатку, кусочек кружева, ленту, увядшие цветы, множество безделушек, из которых каждая дарила воспоминание о минутах наслаждения и нежности. Все это: цветы, ленты, кружева, перчатки, пряди волос и письма – летело в камин, чтобы сгореть.

Франсуа отворил окно и выглянул на улицу. Внизу текла река Такон, чуть дальше сливаясь с Вьенной. Луна освещала висячий мост, соединяющий площадь Сен-Пьер с Этапской горой. Вокруг не было ни души. Франсуа вынул из кармана револьвер, посмотрел на него с отвращением, смешанным с испугом, поколебался секунду, потом, снова наклонившись, осмотрелся, определяя, могут ли увидеть его с моста. Протянув руку, он с силой бросил револьвер в быстрые воды реки Такон. Только тогда Франсуа свободно перевел дух.

– Теперь мне нечего опасаться, – прошептал он и затворил окно.

В эту минуту раздался звук молотка в парадную дверь. Она отворилась. На лестнице послышались шаги. Это генерал и Сюзанна вернулись с бала. Девушка постучалась в комнату брата и спросила:

– Ты спишь, Франсуа?

– Нет.

– Спокойной ночи, и спи хорошенько.

– Спокойной ночи, сестра, – ответил молодой человек изменившимся голосом, – благодарю тебя.

Когда легкие шаги сестры стихли, Франсуа, не раздеваясь, бросился на постель и разразился продолжительными рыданиями.

Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
201 000 книг 
и 27 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно