Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно
Написать рецензию
  • Unikko
    Unikko
    Оценка:
    156

    «Я воскрешал в памяти всю мою юность…»
    Амбициозная задача, благородная цель – написать портрет поколения. Только пусть время действия романа – октябрь 1959 - сентябрь 1963 – и пролог из апреля 1980-ого не введут читателя в заблуждение: это портрет "парней 1968 года". Накануне. Так зарождался бунт. Мишель Марини как будущий участник студенческих восстаний. Почему нет? Только из тех, что впоследствии обуржуазились: "я знаком с одним атташе из посольства"… Кто бы мог подумать?!

    Избыточно бурное начало: похороны Сартра, случайная встреча на бульваре Распай, незнакомые имена, - и грустный, но торжественный финал. Автор тщательно выписывает фундаментальный портрет эпохи: Алжирская война, смерть Камю, Гагарин,"невозвращение" Нуреева, рок-н-ролл, новая волна, газеты, иммигранты, кафе Левого берега, Драгстор, повседневная жизнь парижского школьника в качестве фона (деликатно упоминается даже "проблема абортов", за которыми приходилось ездить в Швейцарию). Затем автор отступает (на пятнадцать лет), чтобы окинуть взглядом всю картину: кажется, получилось неплохо.

    Мастерство рассказчика – на величайшем уровне, историческая хроника, пересказ по сути, читается как увлекательный роман. Роман классический, основанный на традиции, но адаптированный для современного демократического читателя: естественные разговорные фразы, минимум философских отступлений. Но автор проявляет чудесную способность управлять различными уровнями повествования, выделять важность то одной, то другой темы. Париж 60-ых только верхний слой, под ним – Ленинград 1952-ого. То ли предупреждение, то ли напоминание.

    Да, автор с детской наивностью упрощает проблему, но искренность и вдохновение вливают жизнь в любые, даже самые спорные убеждения. Мечтатель Мишель принимает всерьёз иллюзию, зародившуюся в глубинах его сознания. Можно ли дружить одновременно и с "палачом" и с "жертвой"? Упрощение заключается в том, что "палач" совершил благородный поступок, а "жертва", наоборот, копит обиду и не способна на прощение. Говорят, смерть всё уравнивает. Смерть и время.

    Мы все живём среди духов наших предков; невидимый мир прошлого тесно обступает человека со всех сторон. Особенно в Париже. Как бы ни разнились наши убеждения, какими бы смешными ни казались пылкие упования героя, всё же искренность Мишеля и его преданность семье и... семье способна растрогать любое сердце. История "неисправимых оптимистов" начинается с похорон, тем же и заканчивается. А ещё в ней сколько угодно разочарования, несбывшихся надежд, меланхолии, неоправданных ожиданий… но также искренней дружбы, верности и сострадания. Как в жизни.

    Читать полностью
  • panda007
    panda007
    Оценка:
    148

    О, Господи, нет! Опять молодая француженка решила покончить с собой? Они что, все через это проходят? А дальше русская рулетка: вывезет – не вывезет? Или французские авторы любят поиграть на нервах у читателя? Или их женщины так им осточертели, что они хотя бы на бумаге пытаются их убить?
    Слава богу, в отличие от предыдущих барышня выжила. А ещё говорят, Бог любит троицу! Кроме шуток, опус Генассии вообще сильно отличается от прочитанных перед этим Киньяра и Модиано. Это густонаселенный и шумный роман, повествующий обо всем сразу: взрослении молодого человека, первой любви, сложных семейных отношениях, войне в Алжире, коммунистах, Сартре и Камю, судьбе парижских эмигрантов, шахматах, эхе Второй Мировой и Большого Террора… Этакий наваристый бульон, в который накидано множество ингредиентов, фо бо по-французски.
    Ясное дело, и объем у романа соответствующий. В героях можно запутаться и сочувствовать всем не получается. Вернее, сочувствовать не получается почти никому, уж больно отстраненную манеру повествования избрал автор.
    Как ни странно, самой интересной показалась мне линия, проходящая даже не вторым, а третьим или четвертым планом. В романе появляются несколько пар братьев – сам главный герой и его брат, их отец и дядя, двое русских эмигрантов. Вот столкновения и взаимное их притяжение, ссоры из-за пустяков и сущностного, смерть, наконец, трогают больше всего. Есть во всем этом нерв и боль, что-то автору удалось ухватить важное и сущностное. В остальном же – информативно, по-своему увлекательно, но слишком «кинематографично», как будто наблюдаешь за жизнью рыб в аквариуме.

    Читать полностью
  • CoffeeT
    CoffeeT
    Оценка:
    95

    Хельгассон. Уэльбек. Апдайк. Каттон. Макьюэн. Этим уважаемым и всемирно известным писателям я доверил свое литературное просвещение в 2016 году. Но призванные волхвы себя не оправдали. Мой корабль литературного благоденствия то тихонько покачивался при полном штиле, то черпал полные борта соленой и холодной воды. К концу годичного плавания мой фрегат уже плотненько сел на мель. Скука, грусть, безразличие, дисгармония. Ну, ладно, пожалуй, Макьюэну где-то как-то еще удалось (Закон о детях), а Каттон - просто очень красивая девушка (Facebook Элеанор Каттон), но это же не дело. Даже уважаемый Стивен Кинг, с которым я пошел в долгое путешествие на край света искать Темную Башню, меня бросил и оставил умирать на полпути. И тут разноцветной радугой, отарой маленьких единорогов, мяукающим котенком белого тигра в мою жизнь ворвался Жан-Мишель Генассия. Я торопливо стер с телефона «Eleanora Catton, mozhet vipiem vmeste po 200, a?». Мой корабль вновь пошел на всех парусах.

    «Клуб неисправимых оптимистов» - эта то произведение, которое вы вряд ли вспомните, если вас кто-то попросит назвать свою любимую книгу. А если попросят назвать 5 или 10 самых любимых, то она точно будет 6 или 11, если вообще вам придет на ум. Но в то же время, я с трудом могу назвать 5 или 10 книг, которые бы произвели на меня большее впечатление, чем Генассия. Нет, даже не впечатление, тут немного другие метрики. Радость, счастье, неиссякаемый оптимизм – пожалуй, вот, что можно сказать о книге, речь в которой идет о непростом времени для простых людей. Если вы не можете принять решения, выходить ли замуж за Альберта Николаевича или стоит ли вам дружить с Аркадием с 8-го этажа, то эта книга может быть лакмусовой бумажкой – если она не понравится кому-то, то с этим человеком не о чем разговаривать. Я серьезно, эта книга – тест на здоровую оценку жизненных ценностей, она должна внушать только оптимизм и радость. Посмотрите на Аркадия с 8-го этажа. Он же лучится.

    Я очень редко что-то пишу о сюжете (я это объясню в рецензии на нового Франзена, если не лягу в лечебницу для людей с тяжелой депрессией), тут есть своя категория рецензентов, да и как-то не мое это – в школе я всегда получал тройки за пересказ, потому что у меня Иван Сусанин в самый важный момент превращался в боевого робота и убивал злых поляков из лазерной пушки. Но тут просто не могу пройти мимо идеальной экспозиции – Париж конца 50-х – начала 60-х, интеллектуальные беженцы из Восточной Европы, шахматы, рок-н-ролл, полеты в космос. Какая же все-таки была выразительная эпоха, да еще и в таком городе. Весь этот антураж легко отнимает звание главного героя книги у юного, мятежного и постоянно рефлексирующего Мишеля. Хотя в защиту парня, он свою сюжетную функцию выполняет также очень здорово – Генассия балует своего читателя и любовными пертурбациями, и загадочным детективом.

    Генассия, вообще, настоящий фокусник – порой кажется, что роман станет затянутым и провиснет, но французский писатель тут же находит еще один козырь, еще одну интересную историю с, между прочим, изрядным количеством клюквы. Но клюква эта такая обаятельная и хулиганистая, что сложно не очароваться. Скажет так, клюковка. Поэтому от анекдотичных историй про Сталина и одного из героев книги, летчика Леонида, как-то не хочется хвататься за голову. Во всем есть какая-то гармония. За которую Генассия, к слову, дали целого Гонкура. Хотя, как мне объяснил мой французский коллега Кристиан (который помогал недавно рецензировать Уэльбека), дали Генассия Гонкуровскую премию лицеистов – ее, мол, дают кому попало (например, Жоэлю Диккеру – помните этого вундеркинда?), но по сравнению с главной премией это такая merde заслуга. То есть, родители и Аркадий с 8-го этажа, конечно, будут гордиться, но как бы все. Но это все мелочи, подумаешь, Нобелевские премии уже вон музыкантам дают и ничего.

    Давайте лучше еще раз о чудесном. До чего, конечно, удивительна хорошая литература – алжирский писатель, живущий во Франции, пишет про выходцев из Венгрии и СССР, живущих в Париже, которые восхищаются Нуреевым и Ботвинником, которые стремились свалить от коммунистического истеблишмента.. в Париж. Ну или куда-то еще. А нравится эта книга человеку, который не очень все это знает, да и во Франции был то только в Страсбурге, но все равно, все это как-то работает, и ты получаешь колоссальное удовольствие. Так что, теперь для меня Жан-Мишель Генассия – это моя литературная Адриана Скленарикова, тянущийся и зевающий спросонья щенок хаски, легкий рождественский зимний снежок в конце октября.

    И, черт возьми, неужели было так сложно оставить оригинальную обложку?

    Ваш CoffeeT

    Читать полностью
  • tatelise
    tatelise
    Оценка:
    82

    Эта огромная книга подарила мне много чудесных часов увлекательного интеллектуального чтения. Начало немного напрягло, но потом все покатилось и закрутилось. Повествование от лица мальчика совершенно не напрягает, нет безалаберности и ерунды. Есть только клуб , который объединяет не только любителей шахмат, объединяет общая история, судьбы. Завсегдателей клуба немного, но читая книгу мы знакомимся с ними очень тесно , они становятся родными, в буквальном смысле этого слова. Наблюдая за их судьбами , мы еще и невольно становимся свидетелями семейной жизни героев, непростые отношения между родителями, трагические события , которые происходят в жизни героя, оказывают воздействие на взросление Мишеля. А на особой атмосферный дух произведения оказывают множества разных причин. Увлечение фотографией автора, улицы Парижа, но а самое главное это его увлечение книгами.

    "Я терпеть не мог попусту тратить время, а единственным полезным занятием считал чтение. Никто из членов семьи не разделял моей страсти. Мама целый год читала «Книгу года»,[42] потом долго об этом говорила и слыла завзятой читательницей. Отец не читал вовсе и гордился этим.
    У Франка в комнате были книги о политике. Дедушка Филипп питал уважение только к Полю Бурже[43] — он прочел его романы в молодые годы.
    — Что бы там ни говорили, до войны книжки были куда интересней.
    Филипп покупал подборки книг в лавочках на улице Одеон — не для чтения, а чтобы составить библиотеку, а вот я читал запоем, так сказать, за всю семью. По утрам я зажигал свет, хватал книгу и не расставался с ней целый день, чем ужасно нервировал маму.
    — У тебя что, нет других занятий? — раздраженно вопрошала она.
    Мама выходила из себя, если я ее не слушал, и не раз отнимала у меня книгу, чтобы получить ответ на поставленный вопрос. Когда ей надоело по сто раз звать меня ужинать, она придумала действенный способ — выключала свет в моей комнате прямо из кухни. Я садился за с книгой, чем выводил из себя отца. Я читал в ванной, чистя зубы, и даже в туалете, и родственникам приходилось барабанить в дверь, чтобы вытурить меня оттуда. Я читал на ходу. Дорога до лицея занимала пятнадцать минут — я из-за чтения тратил полчаса (а иногда и больше!) и выходил из дому заранее, но все равно часто опаздывал, за что меня оставляли после уроков. Я решил не объяснять болванам-учителям, что эти опоздания оправданны и неизбежны. Между тем мой ангел-хранитель исправно нес службу, защищая и направляя меня. Я ни разу не поцеловался со столбом, не попал на улице под машину и даже не вляпался в собачьи какашки. Я ничего не слышал и не видел, двигаясь на автопилоте, но благополучно добирался до лицея. Я читал почти на всех занятиях, положив книгу на колени, и ни один преподаватель меня не застукал. Если в книге попадалось особенно захватывающее место, я застывал на тротуаре и читал, забыв о времени, и неизбежно опаздывал на урок. Хуже всего были переходы — я мог так увлечься, что водителям приходилось жать на клаксон, чтобы заставить меня очнуться
    Я разделил писателей на две категории: тех, кто позволял добраться до лицея вовремя, и тех, кто заставлял опаздывать. За русских авторов меня то и дело оставляли после уроков. В дождь я укрывался под козырьком и продолжал читать. «Толстовский» период оказался черным месяцем. Бородинская битва стоила трех часов после уроков. Когда я объяснил воспитателю-диссертанту, что опоздал из-за самоубийства Анны Карениной, он принял это за издевку, а я усугубил ситуацию, признавшись, что не понял причину поступка героини и вынужден был перечитать несколько глав. Он наказал меня аж двумя четвергами: за энное по счету опоздание и за то, что «эта идиотка не заслуживает подобного внимания». Я не держал на него зла — наказание позволило мне дочитать до конца «Госпожу Бовари». Я никогда не бросал книгу, недочитав, хотя некоторых авторов понять было непросто. Я приводил в отчаяние родителей во время отпуска в горах и на море: меня интересовали только книги, а окружающие красоты оставляли равнодушным. Сотрудницы муниципальной библиотеки, находившейся напротив Пантеона, приходили в недоумение, когда я возвращал очередные пять книг намного раньше положенного срока. Весь их вид выражал недоверие, но мне не было до них дела: я продолжал методично дочитывать очередного автора, снимая с полки книгу за книгой. Я глотал произведения классиков, руководствуясь собственными литературными пристрастиями. Первым делом я всегда читал биографию романиста, и если мне не нравился человек — не нравилось и его произведение. Человек был для меня важнее его творчества. Если оказывалось, что он прожил героическую или наполненную разнообразными событиями жизнь, его романы очень мне нравились; если же выяснялось, что он был мерзавцем или посредственностью, я читал его книгу без всякого удовольствия. Очень долго моими любимыми авторами оставались Сент-Экзюпери, Золя и Лермонтов — и не только из-за литературных достоинств их творчества. Я любил Рембо — у него была волнующе бурная жизнь, и Кафку — за то, что прожил жизнь так сдержанно и незаметно. Я не знал, как быть с тем фактом, что обожаемые мной Жюль Верн, Мопассан, Достоевский, Флобер, Сименон и многие другие писатели были теми еще мерзавцами. Как поступить — забыть об их существовании и никогда больше не читать? Сделать вид, что их вообще нет, когда их романы как будто специально для меня написаны? Как таким отвратительным особям удалось создать гениальные творения? Когда я пытался поговорить на эти темы с товарищами, они смотрели на меня как на ирокеза. Николя утверждал, что на свете достаточно достойных писателей и нечего терять время на тех, кто предал свое творчество. Он ошибался. В каждом шкафу имелся свой зловонный труп. Я решил поинтересоваться мнением преподавателя французского, и он в два счета доказал, что любой писатель, которого издают «Лагард и Мишар», достоин моего внимания, а руководствуясь критериями морали и гражданской доблести, пришлось бы «вычистить» девяносто процентов авторов

    Книга кому-то может показаться мрачной, но книга не ругает нас , это видно из строк..

    А как же я узнаю , что книга плохая, если не прочту ее? Вы можете превозносить какой-нибудь роман до небес, а мне он не понравится....
    ......чтение-иррациональное явление. даже не начав читать, понимаешь, понравится тебе книга или нет....
    Приглядываешься, принюхиваешься, спрашиваешь себя, стоит ли провести в ее компании время...Такова невидимая алхимия букв и знаков , они отпечатываются у нас в мозгу..

    Клуб неисправимых оптимистов, это клуб эмигрантов, с их болью , ностальгией, верой в хорошее, но живут они все же прошлым, постоянно оглядываясь назад, не прощая ошибок и предательства. Книга с привкусом Франции о серьезном и не очень , с глубоким философским смыслом, который заставляет наш взгляд затуманиться и размышлять. Книги мальчик читает серьезные, я даже позавидовала ему и утащила в хотелки те книги, которые упоминаются в романе.

    Читать полностью
  • winpoo
    winpoo
    Оценка:
    56

    Я долго вчитывалась в эту книгу, и сначала она мне не нравилась. Потом немного втянулась в разнообразие героев и «рассказов в рассказе», и стало чуть интереснее. Наконец, где-то к середине книги текст стал очень естественно переплетаться с мыслями, ассоциациями, обрывками исторических знаний, рассказами родителей и их друзей о Франции 60-70-х годов, и вот тогда для меня начали проступать его глубокие смысловые посылы. В книге несколько разных сюжетных линий, по-разному проработанных и поставленных в разные исторические и социальные контексты. Эмигрантская линия мне показалась совсем поверхностной, надуманной, шаблонной, состоящей из каких-то «сплетен в виде версий» и, в общем квазилитературной, как предвзятые репортажи на телевидении. Линия студенческих протестов заинтересовала больше и переживалась как прогретая яркими эмоциями юношеского максимализма. Философская линия оказалась для меня слишком краткой и рваной, пожалуй, только реакция Сартра на смерть Камю произвела впечатление. Любовные линии оставили во мне эффект незавершенного действия. А вот линия – и даже не линия, а сюжетное древо - взросления главного героя действительно увлекла, хотя и не сразу.

    Мы редко замечаем, как время течёт сквозь нас, редко задумываемся, что мы являемся сверстниками определенных поколений и современниками конкретных исторических событий. Эта книга фокусирует внимание на том, что люди и события создают «стиль эпохи», в котором растут и который перенимают следующие поколения. Мишель – дитя замечательного послевоенного времени, в котором ещё играют в шахматы в маленьких бистро и на бульварах, фотографируют мир, а не себя, слушают пластинки, дружат, влюбляются, но главное – в нём ещё всерьёз общаются друг с другом: ходят в кино, чтобы спорить о нём, делятся мыслями и впечатлениями, рассказывают истории о времени, о жизни, о себе. Людям ещё есть, о чём поговорить, они во многом хотят участвовать и быть вместе. Ещё почти нет современного равнодушия под маской толерантности, отчуждения в виде вежливости и безразличия в смеси с фальшивой участностью – люди ещё готовы считаться друг с другом и признавать в другом Другого. Это время – когда можно расстаться, потому что вы не сходитесь в философских или политических взглядах. Это время, когда можно добровольцем пойти воевать в Алжир, чтобы обдумывать и проверять свои собственные идеи государственного переустройства. Это – время, когда осознаётся тот факт, что нельзя что-то читать или смотреть не потому, что это запретно, а лишь потому, что «ты ещё не успел пожить», чтобы это смотреть или читать. Это, наверное, последнее время личностной подлинности с недевальвировавшим нравственным законом внутри человека.

    Думаю, книга хороша именно этим – ностальгическим погружением в тот человеческий мир, где ещё господствует реальное, а не виртуальное, властвует живая жизнь, а не симулякры. Сегодня мы вряд ли можем представить себе ситуацию, что кто-то всерьёз обсуждает с подростком Рембó или Кафку, воспринимая их при этом равными собеседниками. Сегодня границы между возрастами напоминают военные траншеи, но в 60-е разнообразие подростковых субкультур ещё только начинает оформляться, и Мишелю находится естественное место во взрослом мире: он – надёжный друг для Сесиль, спасение и исповедник для Саши, ученик для Игоря, слушатель - для Леонида… Когда рушится его семья, он не остаётся один – другие «отцы» из маленького клуба «Бальто» с разными мировоззрениями, разными судьбами, разным внутренним опытом и пережитыми травмами вовлекают его во взрослый мир, в котором, по сути, нет пресловутой проблемы отцов и детей. И они учат его, наверное, главному: ты жив? – так давай, живи!

    Читать полностью
  • Оценка:
    Потрясающая книга о жизни, прощении, человеческих ценностях.
Другие книги подборки «Шах и мат в литературе »