Книга или автор
4,1
37 читателей оценили
300 печ. страниц
2019 год
18+

Жан-Батист Дель Амо
Звериное царство

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

Эта грязная земля
(1898–1914)

Весной и летом он каждый вечер садится на маленькую трухлявую, подбитую гвоздями скамейку с подкашивающимиcя ножками. Она стоит под освещенным окном комнаты, где разыгрывается театр теней. На массивном дубовом столе потрескивает и вздыхает масляная лампа, в очаге горит «вечный» огонь, играя суетливым силуэтом хозяйки, лепит его к стене, подбрасывает к потолочным балкам, ломает об угол, и этот желтый неверный свет увеличивает комнату в размерах, раздвигает границы мрака во дворе, и только неподвижная мужская фигура остается темной в некоем подобии контражура. В любое время года он ждет наступления ночи на деревянной скамейке, где когда-то сидел его отец. За много лет ножки покрылись мхом и вросли в землю, так что вставать с нее хозяину стало затруднительно, но ему и в голову не приходит поставить новую, пока у старушки цела хоть одна доска. Он убежден, что вещи должны как можно дольше сохраняться в первозданном виде, меняясь только под воздействием времени.

Он возвращается с поля, разувается на крыльце, опираясь о косяк, тщательно стряхивает грязь с ботинок, останавливается на пороге комнаты, втягивает воздух, влажный от дыхания животных, скучные запахи рагу и супа, от которых запотевают стекла, и вспоминает, как в детстве стоял у окна в ожидании, когда мать знаком позовет его к столу, а потом появится отец и даст ему дружеского тычка в плечо. Длинное худое тело мужчины сутулится, шея сгибается под необычным углом. Она так продубилась на солнце, что не светлеет и остается смуглой даже зимой. Первый позвонок, похожий на мозолистую кисту, торчит между плечами. Он снимает бесформенную шляпу, обнажает лысую голову и несколько секунд ощупывает ее ладонями, как будто пытается вспомнить, что делать дальше, или надеется услышать голос матери, давно проглоченной и переваренной землей: она всегда говорила ему, что делать. Жена упорно молчит, и он наконец решается – делает шаг, втаскивая за собой собственную вонь и животные запахи, идет к выгородке, где стоит супружеская кровать, и открывает дверь. Садится на край матраса, опирается на спинку с искусной резьбой, расстегивает грязную рубаху, то и дело заходясь кашлем. День подошел к концу, и силы иссякли. Болезнь не пощадила его плоть, тело стало легким, но ему трудно сохранять вертикальное положение, кажется, что он в любой момент может сломаться, сорваться вниз, как лист с ветки, планируя в спертом воздухе комнаты справа налево и слева направо, а потом бесшумно опуститься на пол или залететь под кровать.

Стоящий на огне чугунок согрелся, мать дала Элеоноре кувшин с холодной водой, и девочка медленно, торжественной поступью пошла к отцу. Вода, несмотря на все ее старания, льется через край ей на руки и закатанные рукава рубашки. Ребенок чувствует затылком недобрый взгляд матери. Та идет следом, рискуя обварить дочь кипятком, если та не поторопится. В полумраке отец напоминает большую птицу. Он сидит, уперев локти в колени, и созерцает сучки на дверях гардероба и фитилек свечи на туалетном столике. Отражаясь в висящем на стене овальном зеркале, она высвечивает комнату в гротескном, искаженном виде. Через отверстие в саманной стене на уровне человеческих глаз видны головы двух задумчиво вздыхающих коров. Жар от их тел и свежего навоза согревает людей. В синеватых зрачках животных можно разглядеть сценки, которые разыгрываются в комнате на фоне очага. При виде жены и дочери мужчина выныривает из задумчивости, овладевшей его чахлым телом с выступающими жилами. Он собирается с силами, встает, распрямляет бледную спину, заросшую седыми волосками, напоминающими сорняки в бороздах пашни. Живот, желтый от пламени свечи, втягивается, мужчина расслабляет руки с мозолистыми локтями и пробует улыбаться.

Мать наливает горячую воду в таз на туалетном столике. Забирает у Элеоноры кувшин, ставит его на полку и возвращается на кухню, даже не взглянув на мужа, как будто ей неприятен вид обнаженного до пояса тела, такого же истощенного, как у Спасителя на распятии в изножье кровати. Женщина обращается к Всевышнему в молитвах на сон грядущий при тусклом свете лампадки. Он напоминает ей мужа, лежащего рядом в кровати. Она с трудом выносит соседство с этим костлявым липко-потным телом, которое то и дело сотрясает кашель, но иногда ее посещает пугающая мысль: что, если, отворачиваясь от мужа, оплодотворявшего ее чрево, она отворачивается от Отца и Сына и предает веру? Движимая чувством вины, она бросает взгляд на супруга и в порыве внезапного озлобленного сострадания встает, чтобы вылить из тазика кровавые сгустки мокроты, готовит горчичник, смешивает питье из водки, тмина и меда. Больной тяжело приподнимается в подушках и, почти растроганный женской заботой, отхлебывает из чашки, стараясь не пить слишком быстро бесполезную горькую микстуру. Она стоит рядом, переминаясь с ноги на ногу. Виде́ние распятого мужа успело растаять, унеся с собой чувство вины, и женщина хочет одного – вернуться поскорее в постель и раствориться, спрятаться во сне. Она отворачивается, ворчит, но так тихо, что он принимает ее слова за жалобы на его никудышное здоровье, на хроническое воспаление легких, привязавшееся к нему десять лет назад и превратившее крепкого мужчину в усталое нескладное существо, место которому в санатории. На самом деле она пеняет злой судьбе: за что ты так ополчилась на меня, разве мало того, что я долго ходила за лежачей матерью и хоронила родителей?

Когда отец наклоняется над тазиком, зачерпывает теплую воду и подносит ладони к лицу, Элеонора, стоя поодаль, внимательно следит за каждым его жестом, совершаемым ежевечерне в строго определенном порядке, в одном и том же ритме, в световом круге от лампы. Если мать велит ей сесть, она подчиняется, но косится на изгиб мужской спины, «четки» позвонков, намыленную рукавичку, трущую кожу и усталые мышцы, на чистую рубаху, которую он натягивает через голову. Пальцы застегивают пуговички, хрупкие и изящные, как лапки ночных бабочек «мертвая голова», выводящихся на картофельных полях. Потом отец садится за стол, мать занимает место рядом с ним, и он читает осипшим голосом молитву, соединив у лба ладони с шишковатыми суставами и чернотой под ногтями. Все принимаются за еду – жуют молча, скребут ложками по дну тарелок. Навязчиво жужжат мухи, и никто не гонит их от губ. Мать глотает с трудом, проталкивает в желудок застрявший в глотке «камень». Ее раздражают звуки, вылетающие изо рта мужа: он чавкает, причмокивает, хлюпает, лязгает зубами.

Прием пищи – самое ненавистное из занятий, связанных с физическими отправлениями. Мочится мать семейства стоя, задрав юбки, и делает это где попало – в поле, на улице, посреди двора на кучу навоза, и ее жидкость смешивается с испражнениями скотины, а чтобы облегчиться всерьез, заходит за колючий куст и присаживается. Ест она мало, нехотя, с брезгливым выражением на лице и почти сразу насыщается. Чужой аппетит внушает ей омерзение. Она укоряет мужа – за то, что ест, опустив глаза, с подозрением смотрит на дочь, а если отец умильно-жалобно просит еще стаканчик вина, напоминает ему о Ное, который спьяну заголился перед сыновьями, и Лоте, предавшемся блуду с дочерями. Она постится – днями, неделями, пьет только воду, если жажда становится нестерпимой. Летом она велит домочадцам делать припасы, а самим питаться ежевикой и фруктами из сада. Найдя червячка в сливе или в яблоке, она рассматривает поганца, показывает окружающим и… съедает. Говорит, что у него жертвенный вкус. Она усохла, превратилась в бледную безжизненную оболочку, натянутую на узловатые мышцы и выпирающие острые кости. Элеонора видит ее лицо счастливым только на воскресной мессе, после Евхаристии1 и принятого у подножия алтаря причастия. Она с восторженным исступлением «приобщается Тела и Крови Иисуса Христа»2 и с надменным видом возвращается к своей скамье, плотоядно косясь на дароносицу, в которой отец Антуан держит просфоры. Выйдя из церкви, она на несколько мгновений задерживается на паперти, стоит с важным видом, люди вокруг нее разговаривают, а ей вроде как требуется время, чтобы очнуться от грезы. А может, женщина воображает, что причащались все, но получила причастие только она, и это выделяет ее из толпы односельчан, придает значительности. Она осторожно, кончиком языка, отлепляет от неба последние кусочки просфоры и отправляется в обратный путь по холмам, не произнеся ни слова. Тащит дочь за руку, а отец семейства, воспользовавшись редкими «дозволенными» часами свободы, выпивает в кафе с другими мужчинами. Раз в год ее непреодолимо влечет паломничество в Каюзак, в Жимоэс, где она молится в храме Семи Скорбей Пресвятой Девы Марии. Ее статуя, найденная в Средние века одним фермером, по слухам творит чудеса. Женщина чувствует, что между ними существует таинственная связь. Но вот ведь странность: когда под Рождество девушки и парни стучат в дверь ее дома, чтобы спеть вместе гимн, который сулит счастье и здоровье, она не открывает, брюзжит, что, вот, мол, пустишь их – придется поить водкой, одаривать яйцами. Только она различает веру и суеверие. Встретив на рынке гадалку, разворачивается и волочет за собой дочь, едва не выворачивая ребенку плечо, а сама оглядывается на предсказательницу и обливает ее презрением, гневом и сожалением.

Доев, отец отодвигается от стола, встает с тяжелым вздохом, надевает пальто, выходит на улицу, устраивается на скамейке и раскуривает трубочку. Она высвечивает его крючковатый нос и темные, глубоко посаженные глаза. Элеонора выносит ему стаканчик глинтвейна, водки или арманьяка, потом садится рядом на маленькую скамеечку, вдыхает едкий запах табака, который смешивается в сумерках или темноте ночи с ароматами влажной земли, а если днем был ливень, то и воды, и обожженных солнцем кустарников. На закате с пастбища, звеня бубенчиками, возвращается стадо. Мать сидит у огня и прядет лен. Отец не произносит ни слова, но ему нравится, что Элеонора касается рукой его руки. Дочь разделяет отрешенность родителя, всматривается в ночь и спокойствие двора, пурпурную кулису небес, все еще лазоревых за черной линией черепичной крыши пристройки, макушки высоких дубов и каштанов. Домашний скот затихает в хлеву, похрюкивают в свинарнике свиньи, квохчут птицы. В конце лета, когда ночи становятся прохладными, а на величественном куполе прояснившегося неба появляются звезды, она зябко вздрагивает, подсовывает ноги под бок лежащей перед ними собаки и прижимается к отцу. Иногда он поднимает руку, и она прячет голову у него под мышкой.

Это тело ей чужое, как и живущий в нем человек, молчаливый болезненный отец, с которым она за всю свою жизнь вряд ли обменялась сотней слов, невзрачный крестьянин, надрывающийся на работе и как будто жаждущий приблизить свой конец, но – после жатвы, после сева, после пахоты, после… Мать пожимает плечами, вздыхает. Она говорит: «увидим», «если Господь пожелает», «да услышит тебя Всевышний и смилуется над нами». Женщина боится, что он уйдет раньше времени, и как ей тогда жить, сироте, на что растить ребенка? Она вспоминает тяжелые роды – ничего удивительного, старородящая была, двадцати восьми лет. А в довершение всех бед на свет вместо мальчика появилась девка. Сынок-то с юности стал бы подмогой отцу, человеку стойкому и упорному, но не честолюбивому. После него только и останется, что бугристая земля, семейная ферма, приносящая скудные урожаи. Раньше семья мужа владела виноградником, но филлоксера[1] не пощадила несколько раздробленных арпанов[2] каменистой земли, и предок – отец отца – угас от горя, быстро и тихо. Упал у ног своей коровы, которая так и щипала траву в овражке, куда притащила плуг, а хозяин лежал между кочками, сухой и сморщенный, как увядшая лоза. Сельскохозяйственный кризис и падение цен на зерно нанесли крестьянству непоправимый урон. Залежных земель становится все больше, молодежь уезжает, девушки хотят работать кормилицами или служанками в буржуазных семьях, парни идут работать на карьер или подряжаются строить: их натруженные на полевых работах руки хорошо «продаются». Мать иногда говорит, что они скоро останутся одни, будут до конца бороться с этой строптивой землей. Победа останется за ней.

Элеонора сидит неподвижно, она сосредоточена на отце, его дыхание пахнет табаком, камфарой и настойками, он вдыхает их, смочив носовой платок, который всегда лежит у него в кармане. Когда отец делает глубокий вдох или его одолевает тяжелый мокрый кашель, он отхаркивает густую мокроту, а ребра рвутся наружу. Девочка задремывает. Каменные строения оседают одно за другим, проваливается земля, и остаются она, отец и легавая у их ног. Влажная ночь становится плотнее, проникает через ноздри в легкие. Они одни. Висят в торжественном пространстве-времени. Голоса насекомых и хищных птиц доносятся из давно прошедших времен, как свет мертвых звезд над головой. Трубка гаснет, и отец, собрав последние силы, встает, берет на руки Элеонору, она обнимает его за шею, обхватывает ногами за талию и кладет подбородок ему на плечо. Он опускает ее на маленькую кровать, похожую на ларь, накрывает – так бережно и нежно, что наутро девочка не помнит, как оказалась в доме, и не знает, приснились ей вечерние посиделки или случились на самом деле.

Мать, сухопарая женщина с красной шеей и натруженными руками, не слишком опекает дочь, но обучает ее каждодневным умениям, необходимым всем женщинам. Малышка рано начала помогать по хозяйству, она подражает матери, копирует ее жесты и в свои пять лет держится по-крестьянски прямо и строго и крепко стоит на земле, уперев кулачки в худые бока. Она полощет белье, сбивает масло, ходит за водой на колодец или к источнику и не ждет ни благодарности, ни похвалы. До рождения Элеоноры мать беременела дважды, но скудные нерегулярные крови продолжали идти, и она не понимала, что носит ребенка, думала, просто поправилась на живот. Она и в детстве была толстопузой из-за увеличенных внутренних органов, зараженных паразитами. Трудно уберечься, если играешь в земле и навозе, ешь постное мясо, а лечит тебя не доктор, а мать – доморощенным чесночным настоем.

Как-то раз, октябрьским утром, она возится с рожающей свиноматкой и вдруг, перепоясанная болью, безмолвно падает на колени. От разбросанной по полу свинарника соломы в воздух поднимается бледная, остро пахнущая пыль. У нее отходят воды. Опоросившаяся свинья ходит вокруг хозяйки, тяжело вздыхая, ее огромный живот колышется, соски набухли молоком, вздувшаяся вульва разверста. Женщина рожает, сначала на коленях, потом на боку, как собака, как свинья – изнемогающая, багроволицая, со лба ручьями течет пот. Она ощупывает липкую массу, рвущую ее по живому, и, уцепившись за родничок, вытаскивает зародыша и отшвыривает его в сторону, подальше от себя, потом вытягивает за синюшную пуповину послед, и тот, чавкнув, шмякается на пол. Маленькое тельце покрыто зернистым глянцем и напоминает то ли желтушного червячка, то ли серую, с золотистым отливом личинку колорадского жука, вылупившуюся в жирной земле и оторванную от питавших ее корней. День просачивается в щели между досками, в кислую атмосферу мрака, пропитанного запахом бойни, касается лежащей на полу неподвижной и страшной массы. Женщина встает – и переламывается пополам от адской боли, трогает себя ладонью под юбкой, вздрагивает, выходит из загона и закрывает дверь на щеколду, бросив на поживу свинье свое мертворожденное дитя и плаценту. Она долго стоит у стены, пытаясь отдышаться. Перед глазами плавают расплывчатые цветные тени. Она покидает ферму и прихрамывая идет в Пюи-Ларок. Капли дождя стекают по ее вискам. Юбки потемнели от послеродовых выделений. Она пересекает площадь, ни на кого не глядя. Встречные подмечают и грязную юбку, зажатую в кулаке, и смертельно-бледное лицо, и губы, побелевшие, как старый шов. Темные, выбившиеся из-под платка волосы облепили щеки и шею. Она толкает дверь церкви, входит и падает на колени перед распятием.

Она возвращается под проливным дождем, бредет вдоль канав, и коровы провожают ее отрешенным взглядом томных глаз. Женщина двумя руками удерживает кофту на тощей груди, ее голова втянута в плечи, башмаки на деревянной подошве забрызганы грязью, губы шепчут молитву. Ave Maria… Войдя во двор фермы, она замечает вдалеке, у свинарника, силуэты двух мужчин и останавливается, парализованная животным страхом. Успокоившееся было сердце испуганно бьется в горле. Свинцово-серое небо стекает косым ливнем, воздух начинен миллионами иголок. Фигуры людей кажутся размытыми на фоне темно-коричневой стены, и в первый момент она не понимает, видят ее мужчины или нет. Она угадывает движение их рук, пар дыхания, прерывистый звук голосов и решается сделать шаг вперед, поднимает ногу, как во сне, или ведомая глубинной силой, потом забегает в дом, сдирает с себя одежду, бросает в огонь чулки и юбку, которые шипят на углях клубком змей и наконец загораются. Она ополаскивается водой, приготовленной для мытья посуды, подтирает между ног тряпкой и надевает чистую сухую одежду.

Садится на скамью у стола. Смотрит в окно на струи проливного дождя, которые бьются о землю, разбрызгивая грязь. В дверях появляются мужчины, и она узнает кривоногого Альбера Бризара – он нанимается на работу к фермерам, тем и живет. Женщина сжимает побелевшими пальцами четки и бубнит на латыни:

«…Господь Бог, Агнец Божий, Сын отца, Ты, который принимает грехи мира, внемли нашим мольбам. Ты, который восседаешь по правую руку от Отца, помилуй нас. Ибо ты один Свят, Ты один Господь, Ты один высочайший, о Иисус Христос вместе со Святым Духом во славу Бога Отца. Аминь…»

Дверь распахивается, она вскакивает и застывает, окаменев у алтаря. Порыв ветра залетает со двора в помещение, швыряет ей в лицо влагу и запах мужчин, те снимают габардиновые плащи, отдуваются.

– Вот ты где… – говорит ее муж.

Несколько мгновений они смотрят друг на друга сквозь влажный, продымленный сумрак, потом хозяин жестом приглашает Бризара к столу. Она идет к буфету, кладет четки, достает бутылку Арманьякской водки, две рюмки, ставит их перед мужчинами и наливает до краев. Стекло так сильно звенит о стекло, что ей приходится придерживать левой рукой запястье правой.

– Где ты была? – спрашивает фермер.

– Ходила в деревню.

– И оставила свинью пороситься одну?

– Я настелила сено, и времени было достаточно.

– Она их съела, ни одного не осталось, – сообщает мужчина.

– Да уж, – веско роняет Бризар и делает глоток, обмакнув пышные усы в рюмку.

Мужчины выпивают, она снова наливает; так повторяется еще два раза, потом бутылка отправляется назад в буфет. Женщина устраивается на ларе.

– И свинью твою тоже не спасти, – рыгнув, говорит Альбер Бризар. – Она опять это сделает, можешь быть уверен… И будет повторять снова и снова… Ей понравилось, понимаешь? Теперь это у нее в крови. Если пожалеешь ее, случишь и она опоросится, зараза передастся поросятам, и молодые свиноматки будут жрать приплод – в точности как мать. Это как порок, как изъян… Я такое видел своими глазами… Придется ее забить.

Он важно качает головой, вытирает нос тыльной стороной ладони (на коже остается склизкий след), подносит к губам пустую рюмку, запрокидывает назад голову в надежде насладиться последней каплей спиртного.

– Так-то вот…

– Но мы хорошо кормим скотину, – удивляется муж.

Бризар пожимает плечами.

– Может, животинка много крови потеряла, пока поросилась, вот и захотелось «свежатинки». Или настрадалась и отомстила… Нужно сразу забирать послед и менять солому, а как только малыши облегчат мать от первого молока, бояться будет нечего.

Бризар бросает взгляд через плечо и встает.

– Дождь вроде кончился. Пойду. Потом еще поговорим.

Установите
приложение, чтобы
продолжить читать
эту книгу
261 000 книг
и 50 000 аудиокниг