Читать книгу «Тот, кто придет за тобой» онлайн полностью📖 — Юрия Иванова — MyBook.

Юрий Иванов
Тот, кто придет за тобой

И если есть те, кто приходят к тебе

Найдутся и те, что придут за тобой

(Наутилус Помпилиус, «Скованные одной цепью»)

Часть первая

Глава 1. Спящий

Ребристые трамвайные вагоны с обшарпанными боками и ввалившимися помятыми скулами, с сатанинским грохотом размашисто пронеслись мимо небольшого сквера у Волковской площади.

Ту-дун-тудун, ту-дун-тудун...!

"Не приедет. Уже шестой трамвай прошел....Да, и хрен с ней!". Он встал с насиженной скамьи, закурил и двинулся неспешным шагом по направлению к набережной...

Пасха. Яркий солнечный апрельский день. С улиц города уже сошел снег и уже был убран оставшийся после хриплой, авитаминозной зимы, мусор. Голые, черные, безлистные деревья с побеленными стволами стояли, словно манекены негров с прикрытыми простынями задницами. Их почетный караул напоминал людям о только что благополучно прошедшей ежегодной маленькой смерти планеты и о ее чудесном воскрешении.

Сегодня воскрес и Бог. Воскрес, чтобы доказать, что есть в существовании наших белковых тел некий высший смысл.

Спаситель. Спасатель.

Мы сами придумали себе такого. Доброго и справедливого, не похожего на сурового и аскетичного католического бога.

Наш боженька приходит к нам именно для того, чтобы помогать людям. И мама – Богородица наш любимый образ. Не какая-то там непорочная дева, как у католиков, а именно мама. Женщина. Мягкость. Доброта.

Мысли эти почему-то бродили в голове оставленного нами на время мужчины с Волковской площади, к которому, как вы, наверное, догадались, не приехала на скачущем по стыкам рельсов трамвае какая-то особа женского пола.

Ну, и что тут интересного? Обычная житейская ситуация. Банальная, надуманная самому себе и, естественно, несбывшаяся, человеческая надежда.

Надо ли с ним знакомиться? А почему бы и нет? Он – человек и достоин внимания и, может быть, даже уважения. Он не совсем обычен, но, извините, а где же взять типового представителя человечества? Их нет, и не было, ведь никто из нас не повторяет друг друга ни в физических данных, ни, тем более, в мыслях.

Все знают – каждый человек – отдельная Вселенная, каждый человек – отдельный мир. Все что вокруг его – его часть и, одновременно, сам он – часть окружающей его действительности. М-м-да, муть! Схоластика – психиатрическая философия...

Ну, да ладно, к делу... Зовут его Павел, ему сорок лет и человек он хороший. С чего я взял? Ну, вот думать умеет хотя бы, философии подвержен – мало что ли? Одет, вроде, и неброско, но по стилю – дорогие джинсы и кожа. Росту метр восемьдесят. Терпеливый, сами видели – шесть трамваев прождал. Видать, что одинокий, раз временем своим распоряжается. Баб, видно, любит... Да нормальный мужик, чего вам еще-то? Будем знакомиться? Валяй, писака!...

* * *

По широкой реке плыл маленький красно-черный старинный буксир, с тупым бульдожьим носиком, которым он деловито толкал длинную ржаво-коричневую баржу, притопленную почти до самых бортов и оттого похожую на плывущую плашмя скумбрию холодного копчения. Пароходик пыхтел и отплевывался сизым дымком, который, взлетая из торчащей вверх трубы, уходил назад колечками.

Казалось, что внутри его сидит пожилой капитан с бородой и курит едкий самосад из огромной трубки, ведя неторопливый разговор "за жизнь" со старым механиком. Павлу, наблюдавшему эту пару, буксир и баржу, с бревнышка на берегу, у самого слияния Волги с небольшой городской речкой Копухой, захотелось тоже, вот так, куда-нибудь неспешно плыть, все равно куда – лишь бы плыть, и вести неторопливые беседы со старыми "морскими волками" за кружкой крепкого чая или водки, это уж как получится.

Он вытянул ноги и откинулся на руках назад, подставив свое лицо солнцу. Хорошо! Вот и весна... Он любил весну только за то, что она давала надежду. И , хотя, все мы знаем, что весенние надежды никогда не сбываются, все же в это время года хочется верить, что, может быть, летом удастся как следует отдохнуть, накупаться, поехать на юг или за границу, не экономить на себе, одеться по моде, вдоволь попить пивка, поесть мороженного, покататься на машине и поволочиться за бабами...

Да, черт его знает, чего этим летом удастся! Пашка был свободен, и, несмотря на то, что изредка его глодала какая-то неудовлетворенность от одиночества, в общем-то, все в его жизни было хорошо. Вот и весна наступила весьма кстати...

Расположившись вот так на берегу реки Волги, он задумчиво, невидящими глазами смотрел на водную гладь, как вдруг (извините, закон жанра, так положено – вдруг!) из воды на мелководье, прямо перед ним, послышался какой-то слабый "бряк" или "звяк". Пашка вздрогнул и опустил глаза.

Нечто, а именно, темная, похожая на камень, обросшая ракушками и водорослями бутыляка, а, вернее даже, что-то отдаленно напоминающее кувшин с заткнутым горлышком, легко и весело покачивалось на слабых волнах и скреблось своим пузатым брюхом по речному песку и гальке.

– О-п-па! – тихо выскочило восклицание, в котором смешалось все сразу: волнение, удивление, недоумение, глупая радость и страшное любопытство.

Этот сосуд до умопомрачения был похож на все легендарные и описанные в пиратских романах бутылки, некогда брошенные в воду древними мореходами и, безусловно, таил в себе какую-то страшную неразгаданную тайну. Такая бутыль, просто не могла не хранить в себе чего-то такого этакого: план острова сокровищ, письмо Робинзона Крузо, карту нового материка или послание с тонущего корабля.

– Интересно, интересно, – Павел, палкой подогнал поближе к берегу эту тяжеленную бутылку и взял ее в руки. Впрочем, при ближайшем рассмотрении бутылкой ее назвать было нельзя.

Это был скорее кувшин, причем не совсем правильной формы, размерами не более тридцати сантиметров в высоту и пятнадцати в ширину. Верхняя часть сосуда была заужена и имела на горлышке расширение в виде цилиндра. Все это было до ужаса грязным, в разводах речного мазута, покрывавшего крепкий панцирь из окаменевших водорослей, песка и еще из – черт его знает – каких речных или даже, вполне вероятно, морских отложений.

Не справившись с дрожащими от волнения коленями, Павлуха уселся на бревно и оглянулся. Место было достаточно укромным и в ближайшей видимости людей видно не было.

Паша достал из кармана курточки маленький перочинный ножик-брелок, с сомнением оглядел его. Словно жесткий ананас он стал очищать свою странную находку, пытаясь добраться до его, сладкого своей неизвестностью, содержимого. Это оказалось не очень-то просто. Окаменевшая за годы "скорлупа" не хотела отделяться, но неутомимый исследователь скреб и скреб ее своим крошечным инструментом, отделяя потихоньку слой за слоем и отколупывая маленькие кусочки панциря.

Мысль о том, что этот сосуд можно просто грохнуть о лежащий рядом валун не приходила Пашке в голову. Подобное святотатство не могло зародиться в мозгах этого неглупого человека, вполне законопослушного, работавшего к тому же следователем в одной из важных контор этого города. Может быть, парень и не был типичным эстетом на вид, душа его все же тянулась к гармонии.

Тихонько соскребая дерьмо с кувшина, Павлуха даже запел какую-то белиберду себе под нос.

Что же было в этом кувшине? Да что там вообще могло быть такого необходимого для обывателя, которому не хватало только денег и ничего более? Золото, брильянты? Да нет, конечно! Кувшин с золотом плавать не умеет. Карта с расположением старинного клада на атолловом острове Туамоту в Тихом океане?

А на хрена она, если у Павла даже загранпаспорта не было ( низь-з-зя!), как у лица имевшего определенный допуск. Родной город Романов, родная Романовская область – вот и весь его нынешний ареал обитания. Пятый год в отпуск собирается, дурак, и пятый же год не едет, – служба, жулье, труды-муды, дежурства, беготня от бывших баб к новым, денег не всегда хватает и прочее, прочее, прочее. Так, что не надо нам никого Туамоту, ну его на хрен!

Однако воображение нашего Пашки потихоньку разыгрывалось все больше и больше. Методично водя тупым ножом по бокам кувшина, он и вовсе отрешился от действительности, и в мозгу его медленно, как недавно виденный буксир на реке, поплыли пиратские бриги во главе с большим фрегатом, открывавшие пушечную пальбу по колониальному конвою с купеческими шхунами.

Корабли степенно разворачивались бортами, и борта взрывались огромными клубами дыма, летели ядра, валились мачты, накрывая развернутыми, рваными и продырявленными пулями парусами матросов купеческого судна. Суда сближались, и вот уже летели через борта абордажные крючья, жестокая схватка и предводитель пиратов с абордажной саблей в руке уже заорал своим головорезам: "Сарынь на кичку!...". Тьфу ты, это уже из другой оперы...

Паша усердно колупал обшивку кувшина, и вот уже верхняя часть его показала ему большой кусок девственно-коричневой обожженной глины.

– Крынка, что ли?! – бормотнул любознательный исследователь, и как следует колупнул ножиком основание у заделанного чем-то горлышка. Скорлупка треснула, и пробка, а это была именно сделанная из какого-то чуть вязкого материала пробка, пошла медленно, нехотя, но пошла – туда, куда выходят все пробки – наружу.

Вот уже пять миллиметров скрытой в кувшине части пробки, как узкий поясок, показались над горлом. Вот уже как мини-юбочка, показалась розоватая область полуторасантиметровой высоты, а вот уже показались ее розовые ножки. Пашка не выдержал этой пытки пробочным стриптизом, ухватился за голову кувшина и потащил ее наверх изо всех сил. Неимоверные усилия, приложенные неслабым мужиком, дали таки свои достойные плоды. С характерным громким "хлоп-п" пробка выскочила наружу и Павлуха, отшатнувшись от неожиданности, чуть было не свалился с бревна.

Вот он, момент истины! Чего делать-то, господи, вразуми? Переступить порог, заглянув вовнутрь, или оставить все как есть и выбросить находку обратно в реку?

Неожиданно Пашку вдруг охватил озноб – он испугался. Внезапно взмокший, он присел на свое бревнышко, держа открытый кувшин в обеих руках и боясь заглянуть вовнутрь. Что-то внутри его сопротивлялось тому, чтобы до конца выяснить что же там, в этом хитром сосуде.

Павел с детства был приучен к одному: со страхами надо бороться. Их надо было выжигать каленым железом, вырубать корни топором и выкапывать из глубин души большой штыковой лопатой, сжигая все это на ярком костре. Но страхи бывают разными.

Этот был бессознательным, глубинным, страхом животного, которым человек, несмотря на все его интеллектуальные потуги, оставался всегда. Его не выкопать – он слишком глубоко. Страх смерти. Но есть в человеке одно качество, которое способно победить и этот страх – неистребимая любознательность, неумолимо волочащая нас за шкирку вперед, к открытиям, к познанию и изменению мира, к поискам истины или еще чего-то, чего мы и сами себе объяснить не можем... Тяга к вечному движению – отличает нас от всех других существ.

А еще любопытство – это крючок, на который нас ловит некто невидимый для своих неведомых целей. Куда оно обычно заводит? Чаще к страданиям. Обычный расклад. Стремимся к счастью – получаем страдания, хотим как лучше, а выходит как всегда. Догадываемся, что так оно и будет, только вот сделать с собою ничего не можем.

Как начиналось, как развивалось и чем закончилось? Мы задаем себе эти вопросы, сидя у "разбитого корыта" надежд, и, вспоминая начало негативно оконченного движения, недоумеваем, а почему мы не остановили себя, почему дали затащить себя в омут. Ведь было же несколько путей, почему мы выбрали именно этот?

Кто нас толкнул на это? Бесы? Похоже. Если они питаются нашими негативными эмоциями, то это точно они. Непобедимое многоликое зло.

Этим незримым вершителям судеб скучно и они играют в игры-стратегии, ставя на кон человеческие жизни, создавая орды недовольных и передвигая границы. Души людские – разменная монета, эквивалент товарно-денежных отношений. Бонусы, очки. Жизнь – игра, игроки – боги, пешки – люди...

Любопытство, как всегда, пересилило страхи. Павел заглянул внутрь жадно раскрытого черного рта кувшина, освободившегося из плена собственного кляпа и словно готового заговорить своим загробным голосом с глупым человеком, открывшим то, чего тот постичь не в силах. И...!

И, конечно, ничего не увидел. Пусто и темно. Всплыл Корней Чуковский: "А в животе у крокодила – темно, и тесно, и уныло...". Разозлившись на свою недавнюю слабость, Сазонов легонько стукнул кувшином по бревну, на котором сидел, и в тот же час тот лопнул по вертикали, словно давно ждал этого. Лопнул геометрически правильно, так, как будто был склеен из двух частей, и распался. Ударил какой-то теплый и вязкий запах.

Паша редко бывал в церкви, но этот сладковато-удушливую вонь он запомнил намертво. Церкви, попы, черные клобуки, закопченные иконы и мерцание свечей... Хрень какая! Это-то к чему?

Распавшийся надвое кувшин содержал внизу слой застывшей черной смолы, из которой, ровнехонько посередине, торчало жемчужное полушарие, словно аккуратная женская попка, игриво выставленная из-под одеяла, для того чтоб ее чмокнули.

– Ну-ка, ну-ка! – Паша копнул своим ножичком у его основания, и оно тихонько подалось. Еще чуть-чуть, и из вязкого, почти твердого слоя смолы на дне кувшина, вылез на свет маленький матовый шарик, по-видимому, из стекла, размерами чуть больше мячика для настольного тенниса. Шарик был симпатичным и бессмысленным, как обычная стеклянная игрушка или сувенир. Он оказался неожиданно тяжелым для своих размеров, был идеально кругл, без каких-либо изъянов или шероховатостей, очень уютно лежал в ладони и, казалось, излучал какое-то тепло.

Паша подбросил его на ладони несколько раз, подышал на него, затем потер об штаны и вдруг увидел, что на шарике образовался прозрачный секторок градусов в тридцать. Он был готов голову дать на отсечение, что только что этого просвета там не было. Он поднес шар к глазам и посмотрел в прозрачную щель. А зря...!

С ужасом Павел почувствовал, как на его голову села большая хищная птица, прикрыла его лицо своими черными крыльями и прижала к этому окуляру. В глазу замелькали какие-то значки – то ли буквы, то ли цифры, так еще бывает в компьютере, только гораздо быстрее. Оторваться было невозможно, голова закружилась, он оглох и ослеп, и полетел куда-то по искрящемуся мелкими звездочками, темно-синему тоннелю, завихряясь и крутясь волчком, будучи словно засосанным в безумный водоворот бездонного колодца времени и пространства. Сила, тянувшая его туда, казалась огромной.

Его словно всасывали через изогнутую соломинку, как коктейль, как вино, как джин-тоник или водку. Как ни странно, но страха не было вовсе. Все воспринималось как должное, ровно и спокойно. Будто кто-то, успокаивая его, твердил: "Так надо, так надо!" Полет был краток, видно, засасывали его хорошенько, и совсем скоро впереди забрезжил яркий свет солнца, жгущего издалека глаза своими резкими лучами. Его движение стало замедляться, и медленно-медленно, словно космонавт в невесомости он подплыл к выходу.

Жуткая картина пустыни, коричневой с черными вкраплениями камней, выжженной настолько, что казалась нереально космической. Ее обшаривало огромное желтое солнце, как будто что-то высматривая в хитросплетениях растрескавшейся от жара сухой земли. Через мгновение он понял, что оно искало – длинную вереницу людей и животных, казавшихся отсюда муравьиным строем, мерно двигавшихся среди камней. Он обрадовался людям, ему хотелось полететь к ним, но кто-то, мягко и сильно придержал его за плечи, и сразу же все угасло...

Река плескалась у его ног, и пробивающаяся травка легко качалась ей в такт, и заходящее вечернее солнышко слегка пригревало его. Он опять был "здесь и сейчас". Чушь, произошедшая с ним сейчас, не имела никакого объяснения. Шарик лежал на ладони – теплый, мутный, тяжеленький, вокруг была жизнь и, вроде бы, все было нормально.

– Устал, наверное, – подумал Паша и сунул шар в карман. Расколотый кувшин он решил бросить в воду, потом несколько тупо встал и на слабо гнущихся ногах медленно прошел на верхнюю набережную, направляясь к остановке. Сазонов не мог ни о чем думать, кроме своего путешествия по синему тоннелю и пустыни с шагающими по ней людьми.

Он шел, размышляя о своем помрачении, двигаясь, словно зомби, по маршруту "центр – дом", так как будто кто-то его вел. Уже темнело. Придя домой, он по привычке выложил все из карманов, и, заметив шарик, осторожно положил его в одну из фарфоровых чашек на полке посудного шкафа. Потом разогрел свои любимые макароны с сосисками и поковырял их задумчиво вилкой – есть, почему-то, не хотелось.

Он плюнул на все, лег в постель и мгновенно вырубился.

Ему приснилась черная птица с черными птенцами и звуки громких труб над качающимся частоколом надраенных до блеска копий, и солнце, огромное жгучее солнце, бьющее своим стальным сверкающим мечом по безжизненной древней пустыне.

Стандарт

4 
(1 оценка)

Тот, кто придет за тобой

Установите приложение, чтобы читать эту книгу