– Кристе было не многим больше. Сложно сказать, с какими поправками следует рассматривать ваш случай. Вы оба только взрослеете.

– Да при чем здесь… – Я осекся. Я тяжело прислушивался к чужим доводам, если они касались моего возраста, тогда и сейчас. – Она хотела, чтобы я ее пожалел. А я вместо этого отправил к человеку, который как-то посоветовал ей присмотреться к карьере содержанки.

– Напомни, – вкрадчиво откликнулся Мару. – Сколько ты уже здесь сидишь?

– Час где-то. Не знаю.

– Это…слышно, – посмеялся он и предложил мне банку кофе. – Ночью за нас думает ночь.

Баночка была невесомой и теплой. Кофе горчил, как таблетки. Я покрутил его, разглядывая этикетку: пять кофейных зернышек из пяти. Мару, умевший заваривать чаи со всех уголков света, прибегал к подобному только в одном случае.

– Началось?..

– Вчера, – он безмятежно отмахнулся. – Но ничего. Мигрень делает из меня сверхчеловека.

Я отпил еще, вздохнул.

– Я просто… не знаю… Крис всегда кажется такой несчастной. Даже если она улыбается… Она совсем не верит в себя. А отец только подливает масла в огонь. Он ее совсем не знает, но всегда находит такие слова, после которых она перестает слышать не то что меня – кого-либо. Поэтому я так хочу рассказать ей правду… Не просто ободрить, но объяснить, как все устроено на самом деле. Что Дедал не спасает всех подряд…

– Нельзя, – обронил Мару.

– Знаю, – мгновенно отозвался я. – Но…

– Криста живет взаймы. Это огромная часть правды. Не обрекай ее на попытки отдать этот долг.

Я понимал, что он так скажет, – в лабиринте ему бы вторил любой. Даже я, спроси у меня кто совета: разве заслужили они знать, что должны быть мертвы? Что их вторая жизнь в руках почти что незнакомца? Ведь, если с нами что-то случится, если это будет смертельно, они тоже погибнут, даже не поняв, что произошло. Заслужил ли хоть кто-то просыпаться с этой мыслью каждое утро?

Мару откинулся на ступеньку и вновь глянул через дорогу. Допив залпом кофе, я тоже посмотрел на вывеску. Мы как будто любовались закатом.

– Все будет хорошо. Система позаботится, чтобы каждый занял нужное место в нужное время, когда Кристе это понадобится. Не только ты – и те, кто останется, и те, кто придет, когда ты уйдешь. Мама, которая ее любит, отец, что вызывает у тебя столько тревог. Каждый исполнит свою оптимизирующую функцию.

– А если он будет делать только хуже?

– Но он же не отказал? Согласился помочь?

Я сдавленно кивнул. Мару выпрямился и, соединив руки перед лицом, прямыми пальцами к небу, сказал:

– Вот тебе пища для размышлений. Забирая нас, Дедал разрушает все наши связи, но на близкородственные уходит в три раза больше времени, чем на остальные. Это почти не зависит от эмоциональной окраски и степени реальной близости. Как думаешь, почему?

Я слабо улыбнулся.

– Лекция в два часа ночи?.. Мигрень и правда делает из тебя сверхчеловека.

Мару, посмеиваясь, покачал головой:

– Кровное родство – физиологическая форма связи. Она единственная порождена не разумом, но генами, задолго до того, как жизнь осознала себя. Система эмулирует генетическую информацию сообразно ее оптимизирующему потенциалу, и родство, насколько можно судить, считается одним из эффективных инструментов. Поэтому неважно, что Криста и ее отец думают друг о друге: если понадобится, система использует их родство по полной, даже если они оба от этого завоют. Эту связь невероятно сложно разрушить…

– Но все-таки можно, – напомнил я. – Иначе Дедал не забрал бы Ариадну, чтобы спасти ее мать.

Мару снова вздохнул:

– Ты прав. Дедал не забирает нас взамен тех, с кем мы связаны. Иначе здесь был бы совсем другой контингент. Но случай Ариадны только подтверждает общее правило, и ты это знаешь.

Я рассеянно вернулся к пустой дороге:

– Знаю? Правда?

Разве мы говорили об Ариадне вот так, любуясь улицей, попивая кофе? Как о Кристе, или Минотавре, и бог знает ком еще. Ведь для разговоров нужны какие-то мнения, выдаваемые за факты, недосказанности, порождающие домыслы. А мы до сих пор не могли даже определиться, жива ли она или мертва; оставалась ли человеком, личность которого еще можно было вернуть, или окончательно превратилась в донорское тело для своей контрфункции.

Я сжал пальцы, а они не сжались: больная рука начинала слабеть.

– Минотавр звонил, сказал готовить ей место, – продолжил Мару, как всегда угадав ход моих мыслей. – Я тут прикинул, не рано ли? Или у него созрела очередная всеразрешающая раскладка сигнатур?

– Не знаю. Утром мы едем в Эс-Эйт. Что-то насчет катализатора.

Конечно, помня об этом, стоило ложиться сразу после «Улисса»; укрыться двумя одеялами, тупо попялиться в стену и провалиться в сон просто потому, что там у меня еще были дела. Но я не смог. Даже на секунду не зажмурился. В голове трещало, как эта вывеска напротив: грозя вот-вот замкнуть и перегореть, рассыпавшись искрами, пока Ариадна молча читала у окна.

– Опять исчезнешь? – мягко спросил Мару. – Ты ведь знаешь, необязательно уходить из лабиринта, чтобы тебя не нашли.

Я улыбнулся:

– Знаю. Но обычно я просто смотрю кино.

– О, конечно, как скажешь. – Он похлопал меня по колену и поднялся на ноги. – Кино – это, вообще-то, здорово. Давненько там не был. Может, позовешь с собой разок?

– С удовольствием. Только чур в ноябре.

Потянувшись, Мару подхватил сумку, и меня обдало запахом знакомого одеколона. Из тех, который придумали лет сто назад: очень стойкий и простой. Он поглядел на меня сверху вниз, внимательно и без украдки, – взглядом, на который всегда хотелось ответить. И не просто так, а чем-то правильным, прилежным, оправдать его бесконечное терпение и веру в людей. Если Минотавр в первые годы поигрывал в моего приемного отца, когда ему хотелось, от губительной скуки, и злости, и желания кому-то что-то доказать, то Мару, ничего не обещая, просто был рядом и уже этим давал очень многое.

– Когда Кристе исполнится… мы правда больше не встретимся? Никогда-никогда?

Мару понимающе кивнул:

– Никогда-никогда.

– И все эти истории о том, что кто-то так отчаянно искал встречи с контрфункцией, что однажды на них обоих упал самолет, – все так и будет?

Мару удивленно хохотнул.

– Поучительная, но малодостоверная байка. Зато сразу узнается тон рассказчика, – он протянул мне раскрытую ладонь. – Пойдем внутрь. Очень холодно. И кстати, сколько ты уже не спишь?

Уклончиво пожав плечами, я принял его руку. Мару рывком поставил меня на ноги, и я тут же почувствовал, как безнадежно, до льдистой корки промокли джинсы от сидения на крыльце.

– Никто не знает, как именно Дедал совершает перестановку функций. – Он закинул сумку за спину и направился к двери. – Как привязывает их жизни к нашим? Как физиологически делает нас частью себя? И почему, когда контрфункции исполняются, мы начинаем жить в параллельных мирах, даже если ходим по одним улицам? Но, если помнить, что он всегда приходит в последнюю встречу, возможно, перестановка длится все это время? Возможно, в этом истинный смысл наших неслучайно случайных пересечений?.. Я с удовольствием подискутировал бы на эту тему, но в более приятной обстановке. Согласен?

Крыльцо омыло золотым светом прихожей. Наши удлинившиеся силуэты покатились по ступенькам, как рулоны черного сукна.

– Да, но ведь… – я смотрел, как Мару входит внутрь. – Ты же сам говоришь, они просто люди. А у людей то и дело все идет не так. Куча вещей вынуждает их отказываться от того, что им важно.

– С Кристой такого не случится.

– Ну а вдруг? Если у нее не получится? Если отец не сможет помочь? Или сможет, только это будет долг на всю жизнь? А если с мамой что-то случится… Крис не переживет это. Она слишком ее любит. Я не смогу, у меня не будет права убеждать ее…

Мару скинул сумку на пол.

– Значит, убедит кто-то другой.

Из темных гостиных арок не доносилось ни звука. Я по-прежнему стоял на крыльце. Мару знал, я мог простоять так очень-очень долго. Я был приучен стоять и ждать.

– Ради Кристы жизнь повернула вспять собственные законы, которые наукой признаны фундаментальными. Неважно когда, но она исполнится как функция и сделает то, ради чего Дедал спас ее. Тебе же, как и Дедалу, остается только ждать. Быть рядом, когда это нужно. И не забывать, что́ мы обсуждали много раз. – Мару устало улыбнулся. – В мире, где жизнь осознала саму себя, чтобы защищать нужнейшего, а не сильнейшего, контрфункции – больша́я часть большого солнца. И для того, чтобы оно продолжало греть и светить и каждый под ним выполнял свою оптимизирующую функцию…

Я кивнул, и мы сказали это вместе:

– Система оптимизирует все.

* * *

– Ты тут? – спросил я у телевизора.

Он не работал, что было странным. Я точно помнил, что запитал его отцовским юбилеем и тем закончил коридор. В тот день было много гостей, детям накрыли отдельно от взрослых, и все мы, раздуваясь от мнимой свободы, травили страшилки по кругу.

После Кристы здесь все было не так. Но мою старшую навсегда четырнадцатилетнюю сестру понять было просто. Однажды, спасая умирающую девочку, я выбрал не ее. Подобные вещи не могу остаться без последствий.

Наши телевизоры стояли вплотную, стык в стык. Их тонкие металлические рамы напоминали швы между кирпичами, и, подобно кирпичам же, они выстраивали ряды, а те – стены, четыре ряда в высоту, а те – коридоры. Повороты. Пролеты. Их освещал резкий белый свет. Многие телевизоры были соединены кабелями, тянущимися из настроечных панелей снизу экранов. Часть их болталась свободно, как лианы, не подойдя нам по длине. И хоть я пытался запитывать близлежащие сигнатуры друг о друга и не тянуть кабели без необходимости через весь коридор, моя старшая навсегда четырнадцатилетняя сестра умудрялась соединять все со всем, превращая коридоры в серверные джунгли. Я не возражал. В конце концов, она проводила здесь намного больше времени. Она все помнила, никуда не отлучалась. На самом деле Габриэль, а не я делала для Ариадны основную работу.

Но сегодня она злилась. И пряталась. А значит, собиралась мешать.

– Ты самое избалованное привидение в мире, – вздохнул я и вернулся к работе.

В моих телевизорах на беззвучном крутились воспоминания. В телевизорах Ариадны рокотал океан. Смазывался горизонт, гудел шторм, ломались толстые слоистые льдины – по крайней мере в тех экранах, что, как зеркала, не возвращали мне меня. А таких еще было много. Примерно столько же, сколько полностью отключенных.

Поначалу все, что мне удавалось запитать из ее сигнатур, вело себя как зеркала. Отражало, а не показывало. Смотрело, но не видело. Я знал, что это нормально, что психика отражает действительность посредством деятельности мозга и блаблабла(отражение – ключевое слово, ребенок). Вначале Ариадна вела себя только так. Впрочем, иногда с оттенком легкой паранойи я представлял, что это была картинка с каких-то невидимых камер и кто-то такой же невидимый следил по ним за мной, и получалось весьма… тревожно.

Океан появился на второй год. Я обнаружил его в сигнатурах, что пережили Дедала, а значит, не требовали, чтобы их снова запитывали, а значит, работали сами, не от меня. Это был первый настоящий отклик, и мы заслуженно подумали: ура. По большому счету, мы думали так и сейчас, с оговоркой на затянувшиеся споры, что́ океан значил на самом деле: был ли он следующей формой обратной связи от психики Ариадны (Мару) или белым шумом, скрывавшим ее (Минотавр).

Принимаясь за работу, я честно пытался думать об отцовском юбилее. В те моменты, когда не думал о Кристе и ее маме. И свитере. Боже, свитере. Наверное, после стольких стирок он совсем не грел. Так что неудивительно, что экран передо мной откликнулся не детской комнатой, а красно-коричневой обшивкой «Улисса». Цветными бутылками, разбросанными салфетками и жесткими рыжими волосами, напитавшимися дождем.

В паре-тройке экранов левее океан с грохотом расколол айсберг. Я сбился с мысли. Нашелся. Снова подумал о Кристе. На этот раз другой, на этот раз – оживляющей цветом птиц в черно-белой тетрадке. Попугайчик слева не должен быть зеленым, слышит она с соседней койки и переспрашивает, в общем-то, логично для маленькой девочки с творческим взглядом на все:

– Что значитдолжен?

– В подсказке написано: девять – это красный.

– Желтый, – машинально поправил я.

– Вспоминай лучше, – фыркнула Габриэль.

Телевизор снова вырубился, и в черной глади экрана я увидел заболоченное отражение сестры.

– Утром нас внепланово перезагрузят. Чем больше к этому времени будет активных сигнатур, тем лучше. Поэтому, пожалуйста… – Я обернулся. – Не хочешь помогать, хотя бы не мешай.

Заведя локти за голову, приподняв волосы, Габриэль рассматривала в черном экране свою текучую, в белой ночнушке фигуру. Расшнурованный ворот оттягивала большая заколка в форме рождественского пряника.

– Габи, – позвал я.

Сестра уронила руки, с ними волосы.

– С чего бы им быть светло-русыми?

– С того, что мы родственники.

– М.

Она бросила взгляд на телевизор за моей спиной. Тот снова ожил. Я обернулся и увидел свою детскую спальню. Старый лаковый столик с маминой тапкой под хромой ножкой, пять завороженно округленных детских ртов.

– …тогда девочка поняла, что не может поставить черную свечу на комод… она вообще больше не могла отпустить ее… черный воск капал, и капал, и капал… а девочка кричала и кричала, не останавливаясь… пока…

Развязка была предсказуема – все умерли. Габриэль ударила коленкой об стол. Мы завизжали, падая со стульев, утягивая за собой скатерть и одноразовую посуду. Это было бы смешно, если бы в девять лет не было так страшно.

Я открыл настроечную панель и увидел двенадцать штекеров, блестевших в гнездах. Вчера длины хватило только у восьми. Отключив звук, я вытянул первый кабель, подошел к ближайшему Ариаднину телевизору и подключился к нему. Тот не среагировал. Я пощелкал. Подергал. Затем вспомнил, что вчера проделывал то же самое – с тем же не-результатом, – и приказал себе собраться. Здесь и без того было слишком много работы, чтобы делать ее по несколько раз.

Два острых, плотно склеенных пальца ткнулись мне между ребер сзади.

– Ты же знаешь, – напомнил я, – здесь я ничего не чувствую.

Габриэль вынырнула из-за моего плеча, гримасничая:

– Тепловая смерть Вселенной наступит раньше, чем ты закончишь.

И тоже принялась за работу.

Конечно, я знал, что это тоже был я. Но здесь, в системе, у психики не существовало отягчающей глубины. Бессознательное, повторял Минотавр, это лаг прототипа. Пройдет, добавлял он:вместе с людьми. У самодельных личностей энтропов – модусов – были разные эффекты, в том числе и неожиданные. Психика синтропов же целиком находилась под их сознательным контролем, все элементы лежали в одной плоскости. И, так как я ходил в систему по пропуску Дедала, неудивительно, что мой не то чтобы многомерный внутренний мир тоже превращался в развертку. Никаких «над» и «под». Или «бес-». Только ширь.

– Два года, семь реавторизаций, – начала Габриэль. – А в ответ по-прежнему только вода.

– Не только, – машинально возразил я. – С каждой перезагрузкой появляется все больше сигнатур, которые не надо снова запитывать.

– Да? И сколько их от общего числа?

Я покосился на сестру, затем на телевизор с океаном неподалеку.

– Мару считает, что недифференцированная обратная связь дается ее психике проще.

– А, по-моему, прав Хольд, и она отмазывается от нас одним и тем же скринсейвером.

Волны грохотали, вздымались и рушились. Воздух вибрировал от мощи сумрачных вод. Я догадывался, что таким сильным и живым океан представлял лишь тот, кто знал его в одичалых, воспетых маринистами крайностях; кто не догадывался, какой обыденной и серой морская вода может быть, если видеть ее так же часто, как проточную.

Габриэль мгновенно озвучила мои мысли:

– Напомни, из какой она глуши?

– Не знаю.

– Так спроси. Если ее топили в детстве, как котенка, лучше узнать об этом до медового месяца на островах.

Я метнул в сестру помрачневший взгляд:

– Сколько повторять? Это не мое дело.

– А чье? Хольда, что ли? – Габриэль закатила глаза. – О, за ним не заржавело бы разделить с ней горе, радость и прочие виды времяпровождения. Но ты один веришь, что он, если бы тоже был функцией Дедала, повесил бы на себя эту мертвую лошадь.

Ну уж нет. В это я не верил.

– Ты в курсе, что лжешь самому себе?

Возразить я не успел. Телевизоры мелко, гулко задрожали, как рельсы от приближавшегося поезда, и я скорее услышал, чем почувствовал, – дребезжание внутри своих костей. В бодрствовании нас разделял десяток раздражителей, приглушающих его, отупляющих меня. Но я все равно узнал это многократно усиленное, переведенное в звук и плоскость ощущение. И понял две вещи:

– Это атра-каотика.

– Ты просыпаешься.

Я открыл глаза. Наступила тьма. Сквозь нее на стене проступила медная полоса света. Она мягко высветила силуэт спящего в постели человека – мой.

– Ариадна…

Я с трудом выбрался из-под одеяла.

– Что-то происходит. Здесь атра-ка…

Ее кресло оказалось пустым. Корешок перевернутой книги грелся в поточном свете торшера. Оглушенный этим внезапным, труднообъяснимым одиночеством, я перевел взгляд на распахнутую дверь и, не раздумывая, активировал уджат. На секунду нити, косы, глади связей вспыхнули, превращая планету в гигантскую лампочку. Затем все осыпалось, и вперемешку с золотыми искрами я увидел черную роящуюся крупу. Плотный шлейф ее вился в коридоре. Четче, чем на первом снегу, – это был след от энтропа.

Вскочив, я дернулся к одежде, но мгновенно почувствовал, что переоценил себя. В глазах потемнело. Я бездумно положил руку на крестик под футболкой – там из-за Ариадны всегда сквозило, – второй облокотился на спнку стула, чувствуя еще большую усталость, чем до сна, ни с чем не сравнимую чугунную тяжесть недосыпа. Но где-то вдалеке – за стенами, коридорами – уже хлопали-хлопали двери. Так что я натянул джинсы, сдернул со спинки свитер и, не теряя больше ни секунды, рванул к Минотавру.