Отзывы на книги автора «Владимир Сорокин»

Книга показалась мне гораздо лучше, чем первые две из "Ледяной трилогии". Начало, правда, нудное, точно так же как окончание "Пути Бро" и как та часть "Льда", где описываются непосредственно похождения "братьев Света", но далее повествование обретает второе измерение. Здесь уже оказывается, что эти самые "братья" вовсе не всемогущи, как казалось ранее, и "мясные машины" (по терминологии "братьев"; то есть, обычные люди) вполне могут бороться против них - пусть и далеко не всегда успешно. Объясняется тут и то, зачем нужна компания "Лёд", продающая подобия "настоящих" ледяных молотов, которые бьют намного слабее, грудь не ломают и сердца не будят.

Появляются в повествование люди из "пустых", пострадавшие от молотов, но выжившие. Они даже начинают думать, как бы начать бороться против Братства. Каким способом Братство таких борцов демобилизирует - см. в книге.

Довольно яркие эпизоды - повествование от лица каждого из трёх последних братьев Света, пока их ещё не разыскали. Первый - киллер, с всеми "характерными" чертами: любит размышлять и философствовать, презирает "быдло", верит в приметы, но не верит в метафизику - когда член Братства рассказывает ему о нём самом всё, киллер ищет только материалистические причины подобного знания.

Далее - некий мутант, человек, который после отравления внешне и внутренне преобразился и обитает под землёй. Обладает специфическими особенностями внутренней речи:

И ето медленно верши, с покоем, и делай все правильно, хорошо. Чтобы тихий пот Земли не сошел, чтобы усошь не воротилась. Вставил руки, влегкую понатужился, упрись, чтобы стало хорошо. И первое раздвиго делай помалу, помалу, сиротко, как дитя без мамо. Как бы неумело, потно, робея, а то как.

Особенно повеселило это:

Я поперву любил кротов улавливать да кровь их сосать невторопь, во как. В кротовой крови сила на раздвиго Земли имеется правильная, как дело. Но ежели токмо ты их невторопь высосешь, по-тихому. Кроты кровью дела мощны. Ибо род их издавна в Земле плавает правильно, махотами малыми по путям.

Далее появляется вообще неведомое существо - девочка или девушка, которая прыгает по всему свету:

Прыгать хорошо… лучше всего на свете… прыгаешь и все забыла… через лавку прыгнула и забыла… и нет больше лавки… арара… через канаву прыгнула и нет больше канавы… через ногу эрики прыгнула и эрика потом уехала в мастонд и вышла замуж за автомеханика… через кролика прыгнула и его анна приготовила в белом вине… прыг прыг прыг… пинк хиллс пинк хиллс арара… кавадратный человек торчит в баре с утра… и идет идет по миру кавадратный человек…

Своеобразный юмор:

через школу я перепрыгнула и кричала и плевала… там арара… школа плохое место… там прыгают только на уроках физкультуры… и плохо прыгают потому что не любят прыгать и не понимают… они не понимают что прыгать это очень здорово… это же арара… я прыгала через учителей… я прыгала через учеников… и через парту прыгала левую сбоку… я прыгала через математику и физику… прыгала через рисование… арара… я прыгала через 186… а через пение не прыгала потому что пение как ветер… а через ветер прыгнуть нельзя… я великая прыгунья всех стран и континентов…

Собственно, эти персонажи и игры Сорокина с речью мне и понравились больше всего в книге.

И - чем-то предсказуемая и вполне объяснимая концовка. Оказывается, что скорейший уход братьев Света с этой земли в интересах не только их самих, но и других людей. И как-то они преувеличили, оказывается, свою роль в мироздании.

Книга подарившая мне встречу с Владимиром Сорокиным. Не наяву, метафизически, духовно родственную.

Вообще, обладая тугим восприятием на слух, внезапно, в Калининграде пробивает эти стены товарищ Елизаров с его ранними рассказами "Скорлупы. Кубики". Видимо мои уши ожидали встреч цвета из таких миров, где сера и серость не устоят перед натиском букв, когда и весело, и страшно. Хотя они и разные, похожи в этом скромном обаянии речи живой и мёртвой.

Сорокин, озвученный хрипловатым и беззубо утробным говором чтеца Ивана Литвинова, предстаёт в этом сборнике небольших рассказов человеком с  пронзительно близкой, удивительно масштабирующей под микроскопом обыденное, оптикой взгляда. Способной загореться гирляндой на внутренней ёлке или вывеской на здании Москвы, квакающей (как же это знакомо) в блеске и нищете своих застроек и сменяющихся градостроителей эпох.

В ярких ностальгических зарисовках детства и юности Воваса услышать и увидеть тонкого, чувствующего человека, который от несчастного случая не смог стать пианистом. Сокрушающимся над вырождением генофонда нации, которое устроили мировые войны и норма форм политической и культурной жизни в стране советов. В размышлениях над пылью и мусором его не-равнодушие к природе. Над тёмной материей - алкоголизм писталей и поэтов. Над бытом и бытием человека русскага - от еды его до пития, от советской газеты до кружка концептуалистов и андеграунда перестроечного времени, - любовь и ненависть незаурядной личности.

Книга эта со мной на долгие годы. Трогательным лезвием вырезает контур профиля, за которым скрыто во глубине, под самурайским доспехом стиля, что дышит резкой, как взмах меча, и тонкой, как стихотворение хокку, сиянием души русской. Продолжающей продолжать...

Чтобы видеть их [лики оживающих вещей] всегда, нужна либо метерлинковская Фея Берилюна со своим волшебным алмазом, либо приличная доза галлюциногена, либо - устойчивая шизофрения. Тем, у кого нет вышеперечисленных пропусков в мир оживающих вещей, помогает литература».

Чем романс отличается от баллады, серенады и прочего?
Романс повествует о чувствах. В романсе, если и есть какое-то действие, оно всегда в прошлом. В этой шали я с ним повстречалась, например.
Вот и здесь так. Всё либо ни о чём, либо о прошлом. Что ни говори, а сегодня Сорокин не ребёнок, а на кухне у него холодильник не ЗИЛ. Плюс, как и полагается в романсах, истории не имеют ни начала, ни конца. Вместо них есть одна только "Сорокинская атмосфера":

Его шестигранный член с протяжным перезвоном закачался над кроватью.

В последнее время мне всё время кажется, что Сорокин -- незаконное дитя сюрреалистичного Сальвадора Дали и "социально заострённого" Пелевина. Хочется от него наконец чего-то нового, но нет, всё то же самое.
Скажу честно: большинство из этих рассказов написано наполовину непонятно и наполовину не знаю зачем. Всё-таки Сорокин -- мастер крупной формы. Мелкая выходит у него так себе.
Да, написано прикольно, как обычно. Но не более того. Если вы уже прочитали некоторое количество рассказов Сорокина, эти вполне можно и не читать, большой потери не будет.

Самая последняя вещь, "Занос" обещала быть весьма нетривиальной. Видимо, оттого, что она достаточно длинная. Очень интересно Сорокин обыгрывал разные значения слова "занос".
Обыгрывал-обыгрывал, а потом взял да и забыл про эту игру. И началось нечто неудобосказуемое. Нетривиальное -- да. Но мне остро не хватило перевода этой ахинеи на русский язык с Сальвадоро-Пелевинского.

Ладно, в счёт прошлых заслуг почитаю когда-нибудь Сорокина ещё.
Сейчас на некоторое время пока хватит.

Ну, вот мы и дожили до развязки. Авто опять оригинален, этого у него не отнимешь.
Аутиста (или кого там, олигофрена?) он, правда, изобразил непохоже. Пытался, да, но так себя мог вести и обычный дошколенок. Но я даже не об этом. Во всех предыдущих частях были сны, и автор даже пытался изобразить, что они играют значительную роль в повествовании. Меня тогда удивляла его честность, всегда предупреждал: герою приснилось, или там, герой вспомнил давний сон. Но вот началась третья книга, и автор решил прибегнуть к неиспользованному трюку. Заварит кашу, у читателя уже глаза на лоб, что это за гигантская мясорубка, и как автор собирается выкручиваться, и, упс, это был сон, я просто пошутил! Вот такое он творит несколько раз. А вообще книга все больше начинает напоминать боевик.
Потом автор начинает жонглировать героями, парочку первых показывает более-менее подробно, для вкусности один из них оказывается киллером, как раз отдыхающим с японской молоденькой проституткой. Остальных уже демонстрирует все короче и короче, иногда набирая просто страницы практически нечитаемого текста (да, не все люди Льда достаточно разумны, есть среди них и умственно отсталые). Прием оригинален, нет слов.
Дальше опять неожиданный поворот сюжета, наконец-то нас заинтересовала судьба людей, которых не удалось разбудить, но которые все же выжили. И теперь мы смотрим на происходящее с их стороны. Намечается практически детективное расследование с колоритной парой во главе. Правда, они очень быстро попадают в люк. Зато мы увидим фабрику заключенных недобратьев и недосестер, а также узнаем секреты изготовления молотков в промышленных масштабах.
Конец - достаточно невнятный и неожиданный. С одной стороны, все в шоколаде, с другой - без всякой посторонней помощи, высшие силы разобрались сами.
Итог: автор талантлив, но тратит свои силы на бессмысленную бурду. По крайней мере, для меня она выглядит именно так. Но у него есть свои читатели и почитатели. Что ж, он может радоваться, что нашел некоторых светлых личностей, которые смогли оценить его непростой дар.

«Красная пирамида». Рассказ вполне тянет на черновик раннего Пелевина. И будь текст доработан (зачем понадобился шпанёнок в тамбуре?), пирамида красного рева вполне могла бы занять место рядом с бубном Верхнего мира. Впрочем, если целью автора было поупражняться в самообзывании героя («дуроплезиус», «говномесиус»), то она явно достигнута: в потоке извергнутых героем пустых слов вдруг возникло одно магическое, которое инициировало появление всеведающего Бороула. Но и это не привело ни к чему, ибо герой живёт духовно слепым, а прозревает лишь умирая.
«Ржавая девушка». Самый сбалансированный рассказ сборника. Но уровень – подростковый.
«Поэты». (Осторожно: балласт!) Текст можно расширить за счёт добавления новых поэтических цитат. Текст можно сократить за счёт удаления ряда поэтических цитат. Текст – жвачка из «серебра». Смысл – на уровне «Ржавой девушки».
«Белый квадрат». (Осторожно: балласт!) Коллективный наркотрип как сюжетный ход не нов даже для Сорокина. Так, в «Дне опричника» дружина наслаждается «рыбками». Можно искать в подобных пассажах глубинный смысл, а можно считать, что это гадко. Но важно другое. Если в «Дне опричника» сам автор работал с текстом, пытаясь создать нечто – по-сорокински – оригинальное, то в «Белом квадрате» вся сцена выглядит словесной халтурой. Переключение читательского внимания на торгующего «палёным» мёдом Сашу не повышает градус читательского интереса. Автор, возможно, и убеждён, что простые люди именно таковы, но вот убедить читателя сложнее. Финал (зэки с песней маршируют по Красной площади) вызывает лишь недоумение: в 90-е подобные образы вдалбливались в сознаниe людей не хуже, чем ранее – догмы истмата. И уж если автор считает, что грядёт новая эпоха лагерей, то и говорить об этом ему нужно по-новому.
«Ноготь». Гастрономия и дефекация в одном флаконе – такое Сорокин уже проделывал. Но здесь внимание фокусируется не на самих процессах, а на людях, которые, показывая за праздничным столом анусы, пребывают в состоянии морального распада, морального апокалипсиса. Застолье заканчивается побоищем, жить после которого тем, кто выжил, невозможно. И это обман, в который автор вводит читателя, потому что невозможно жить не после того, как хозяева поубивали своих гостей Фраерманов, а после того, как за столом стали показывать друг другу анусы и была озвучена идея подтирать попу пальцем. В финале сын хозяев убегает из квартиры родителей, убегает в тапочках и встречает человека, который ест беляш на вокзале, а не сидит за праздничным столом, и чей ноготь на оттопыренном мизинце явно указывает на то, что пальцы этого человека – не для подтирания попы.
«Фиолетовые лебеди». Ещё один апокалиптический сюжет, на сей раз под соусом магического реализма. В момент, когда будет явлено знамение апокалипсиса, можно легко про... прозаниматься сексом. Но этому мгновению предшествует длительная, многословная сатира на полоумного схимника, причем в представителях «нашей дорогой общественности» нетрудно узнать известных публичных персон (в повествовании автор делает явный акцент на образе белоусого). В очередной раз возникает Россия-пустышка, до которой, по большому счёту, никому нет дела. Даже тот, кто должен охранять Россию, прохлаждается на яхте в Ионическом море.
«День чекиста». (Осторожно: балласт!) «Я вдруг понимаю, что совершенно безнаказанно могу делать с Верой Харитоновной что угодно». Вокруг этой фразы, определяющей психологию будущего чекиста, собственно, и построен рассказ, сильно вспученный балластом. Потому как реплики совокупляющихся пионервожатых читать скучно.
«В поле». (Осторожно: балласт!) В романе Набокова «Приглашение на казнь» есть сцена, когда в камеру к приговорённому Цинциннату подсаживают его палача, так что в результате разыгрываемого фарса пaлач и жертва должны предстать женихом и невестой. У Сорокина нечто подобное: актёры, разыгрывающие перед зрителями Мейерхольда и Родоса, затем занимаются групповым сексом с гримёршей. Проводя параллель между этими актами, приходишь к выводу, что в обоих случаях совершается свальный грех: духовный перед зрителями и плотский в постели (описание второго раздуто звукоподражательным балластом).
«Платок» (Осторожно: наибалластнейший балласт!!!) Тот случай, когда даже не хочется доискиваться до возможного смысла, сокрытого автором в тексте. Рассказ выглядит откровенной халтурой: трагичная история странной девушки представлена через наркотрип её бывшей одноклассницы.
В четырёх рассказах Сорокин пускает текст вразнос: два раза – во время совокупления, по одному разу – в момент смерти и во время галлюцинаций. Увы, но частота применения приёма свидетельствует об отсутствии у автора стремления к изобретательности. В сборнике нет рассказа, который действительно удивил бы своей оригинальностью (пусть и эпатажной). Осталось впечатление, что всё написано – и издано – ради гонорара.