Мила долго не умолкала. Может, ее поощрял потаенным взглядом Давыдов – он, какой смысл скрывать, любил слушать голос жены. Он любил жену больше, чем мог, поэтому понимал ее не совсем верно, а иногда и видел ее неясно. Говорила она вещи, в наивысшей степени наивные, и хоть и не глупые, но сущий вздор, но эти вещи имеют свойство приводить всех мужчин в замешательство – всех мужчин, мужей, любовников, родных, не родных, старых и совсем юных и даже некоторых маленьких. Они, мужчины, еще более глупо замирают от этих вздорных вещей, то есть выглядят глупее, чем сами эти вещи. В глупейшем страхе. Потому что если вдруг проглянет хоть намек на возражение этим глупостям, то всем присутствующим мужчинам (даже тем, кто оказался тут случайно и по ошибке) будет не сладко не только в этот самый момент. Найдется повод припомнить этот момент в любой другой момент, хотя бы он был и перед окончанием старости. И совершенно другими и совершенно будущими женщинами. И это бывает чаще, чем можно было бы предположить. Потому что мужчинам кажется бесповоротным кажущееся им презрение обиженных больших глаз, которые больше уже не здесь и уже больше не знают, где теперь они найдут приют.

На безмолвное отрицание мужчин Мила без тени гневных восклицаний улыбалась:

– Мне-то какая забота?

И ссылаться на семейного доктора не имело смысла.

– Как это у многих случается мнимая беременность? Многие, конечно же, не беременны. Но по-вашему получается, что все. И я, и все не беременны? Вы это хотите сказать. И я, и все? – в ее голосе не было обиды, не было оскорбленности, не было ничего, кроме уверенности, что тела двух людей должны произвести ребенка с таинственной судьбой. Если уж и в этом сомневаться, во что же тогда верить? – Нет же. Это ошибка. Вы ошиблись.

Все четверо (да, включая и Милу) силились определить долю своей вины, в абсолютном недоумении силились понять вообще, в чем они повинны. Но на ум приходило что-то совершенно постороннее и очень многое, и на чем-то определенном остановиться никто не мог.

– Вы подумайте, они всё отрицают, – укоризненно покачала она на них головой, одновременно ожидая от них понимающих улыбок, поскольку обращалась к ним же, чтобы они разделили ее возмущение.

Лёва на мгновение опустил глаза к пятнышку на носке своего ботинка, отчего его равнодушие можно было счесть знаком согласия. К счастью Мила смотрела в другую сторону.

– Тебе всего 17, – как всегда не выдержал по этому поводу дед.

– 17,5. Вот соседи. Вот вам другой пример, – привела пример Мила, – В 17,5 у меня уже могли бы быть двое. Посмотрите на соседей.

«Если так, то уж могли быть и двое с половиной, о да», – не выдержал и таки подумал Лёва.

– На днях ты с соседкой даже не поздоровалась, – напомнил Давыдов. И похлопывал при этом по спине Лёву, рассчитывая на его помощь, пытаясь выхлопать из его спины те самые слова, что разрядили бы всё.

– А как я могла ее узнать, она постоянно перекрашивает волосы с белого на черный.

Дед устал наблюдать за беспомощностью Давыдова и Лёвы и высказал свое полное мнение вслух. И тут же пожалел, она ухватилась за слова с победной улыбкой. Она даже подошла ближе и доверительно ухватилась за дедушкину самую слабую пуговицу на груди. Дед сделал было движение защитить ее, но Мила уже отпустила. Она то поднималась по лестнице… то опять спускалась к ним. Иногда молча. Уходила опять вверх… А что делали все трое, когда она так говорила? Ничего! Они трое лишь стояли, не двигаясь, как мыши рядом с удавом, которому до них пока нет дела, и лишь водили за ней глазами. Они не боялись, просто это была ритуальная поза ожидания, самая правильная поза, при которой это всё могло быстрее кончиться.

– Я все это понимаю, но ничему тут не верю, – кончилось, кончила она.

Они ей сказали, что она и прошлый раз точно то же думала.

– Что думала? Ничего я не думала… Неужели думала? – И вдруг чуть не вскрикнула, округлила глаза: – Думала! Думала!

Однако тут же нашлась:

– Какие же вам нужны еще доказательства? – Хотя она еще не представила ни единого.

Она подумала, что ничего-то они не знают. Они не заметили бы даже, что она не беременна совсем. А она, разумеется, всего-то лишь и хотела знать, почему это сейчас-то невозможно, и точно узнать, когда это станет возможно-то.

Они смотрели на ее губы и знали их следующее движение, и поэтому знали все, что она сейчас скажет. Ей приходилось делать обманные движения губами, чтобы сбить их с толку. В ее словах, спустя столько-то слов, не звучала обида – просто она хотела сказать что-то необычное и весомое по этой теме, чтобы их глаза и лица хоть как-то среагировали. 17,5. Глядя на них, было похоже, что они действительно готовы ждать, когда накопится больше лет. На зло им Мила говорила уже откровенные глупости, но так тихо, что все склонялись ниже, чтобы лучше слышать. Мила была ростом чуть выше сидящего мужа и едва доставала макушкой до плеча стоявшего любовника. После размышлений она с этим согласилась – с этим, с тем, что им бесполезно что-либо объяснять. Пора уже было подобрее взглянуть на этих несчастных. И Мила позволила себе чуть улыбнуться всем и самой себе. Заходя им за спину, она останавливалась как вкопанная – в эту секунду им полагалось не шевелиться и не переглядываться. Совсем как вкопанная она стояла не для того, чтобы они цепенели под ее невидимым за спиной взглядом. Ее внезапно останавливала боязнь шума. Она пугалась, что вдруг не видя ее, они сочтут, что теперь можно начать страшно шуметь. Вроде как она иссякла, и можно бурно и абсолютно беспочвенно возражать.

Они, действительно, не выдерживали и начинали шевелиться и натыкались на углы и мебель, словно были чужие в доме. Когда у темной лестницы все тесно сжались в кучку и опять разжались, последний ход сделал Давыдов. Блестяще! Не даром иные мужья умеют тупо слушать и выжидать. Вместо какого-то ответа муж открыл крышечку, в то время как дед прервал молчание и опять начал о возрасте. Ей 17,5. Мила уже в мыслях начинала стонать, но вдруг вместо стона радостно вскрикнула: муж протягивал ей нечто, сверкающее брильянтовым блеском:

– Ах какая прелесть, ты все-таки ее повернул, – Давыдов держал банку огурчиков. Эта крышка никому никогда не поддавалась, даже когда, толкаясь, пыхтели над банкой в несколько пар рук. Мила пришла в такой восторг, будто никогда в жизни ничего лучшего не видела. Она соленые огурцы не любила (ее слабостью были малосольные), но отвернутую банку она теперь оглаживала с восхищением. Банка сверкала в свете свечей, это мерцание было очень кстати теперешнему мятежному волнению Милы. И она улыбнулась. Во всем, что не касалось беременности, супруги прекрасно понимали друг друга. Мила опустила ресницы и нежно улыбалась, будто муж преподнес ей бриллиант в ухо, – Не надо было этого… – всё неожиданное заставляло ее испытывать неоправданно завышенное чувство любви.

Возмущение о мнимой беременности незаметно сократилось до неприметных размеров мерцающего от свечей бриллиантового блика на стеклянной банке. Под приподнявшейся пухлой губой ярче свечей белели зубы. Пока Мила замирала и разглядывала сокровище, другие, косясь на нее, тихенько ощупью по стенке продвигались к уже давно накрытому столу. Она тут же резко почувствовала, насколько ей хочется есть:

– Марш за стол, – со сдавленным стоном она и сама первая туда, за стол, запрыгнула и жадно потянулась к разным кускам.

Немногочисленные блюда соответствовали скорее друг дружке, чем вкусам сидящих за столом. В столовой было по-вечернему свежо, одно окно давно разбилось благодаря ветру, по весне распахнувшему раму о стену. Ужин накрыт. И стол праздничный. А именно: на столе красивые карточки с именами гостей. Гости, рассевшись по своим обычным местам, тут же заметили эти белые карточки с их собственными именами. Еще бы. Это единственное изменение за вечерним столом. Изменение праздничное. Не важно, что так же они сидели за столом на своих привычных местах весь прошлый месяц и, видимо, просидят и весь следующий. За столом у всех застывший тихий восторг. У всех в руках застыли эти объявления. Никто не был забыт, и не было незваных гостей. Никогда, никогда они не видели ничего подобного. С первого взгляда было видно, что все тут за столом чувствуют себя счастливыми, хотя сами не знают почему. Мила заслужила все улыбки: и́х черные имена, их собственные, на белоснежном плотном картоне. И как приятно пальцами щупать свои имена. Какой восторг! Этот восторг щекочет горло. Глаза лучат слезливый свет. Кто-то робко хлопнул в ладошки. Да, спасибо, ведь можно хлопать, если слова застряли в слезах. Трое мужчин обрушили сухими мужскими парами рук аплодисменты на хрупко сидящую за столом Милу. Эти аплодисменты заменили бы собой пару-тройку театральных зрительных рядов. Мила сделала знак: хватит, и: «Может, Лёва скажет тост».

Поскольку Лёвой зовут ее любовника, ему и приходится встать с бокалом в руке. Вставать и говорить ему не трудно. Будучи не только любовником, но и секретарем деда Милы, он часто и повсеместно это делает: «В этот знаменательный день что хочется сказать?», – Он вопросительно и с любовью осмотрел всех и все тарелки, чтобы настроиться. Настроился. Язык чуть зацепился о нижние зубы, когда он шепеляво начал. Начал он сразу о конечности жизни, плавно перевел к росту цен на землю, особенно в районе кладбища. Затем ответил на несколько своих вопросов. Лёва был голоден, что обычно провоцировало его на замечательные вещи. Однако сейчас он один стоял и не ел, в то время как все набросились на еду. Поэтому он урезал даже сокращенный вариант речи. К тому же, слушал его сейчас только слезящийся дед. Мила целиком была занята Давыдовым. Она на чем-то тихо настаивала, накладывая скривившемуся мужу какую-то парну́ю дрянь, а он косился на золотистые круглые картошки, дымящиеся в стекающем сливочном масле. Он хотел с огня мясо пополам с дымом. А жена тыкала ему в губы овощем на вилке: ну-ну же, запах очень не плохой. Пока Мила заполняла его тарелку зелеными брюссельскими шарами, муж расправлял под столом салфетку, словно укутывал ноги пледом и готовился вздремнуть. Горячо о жареной картошке шипела его мысль и пенилась маслом на сковородке. Он даже чуть выдохнул ртом невидимый пар, чтобы не обжечь пасть в своей фантазии. Этот-то момент и ловила Мила, чтобы ловко и с прибауткой забросить в открывшуюся печь сельдерейные бревна или капустно-брюссельское ядро. Не то чтобы Мила часто кормила Давыдова, но так как-то завелось когда-то и вот иногда происходило.

В доме был совсем не дурной погреб, однако по бокалам разлили шампанское, зачем-то прихваченное в пакет среди всего прочего из бакалеи (так они называли магазин на заправке), в которую заскочили в последний момент по пути домой – в отличие от погреба, дома в холодильнике частенько было шаром покати. Скорейшей ликвидации бакалейного (заправочного) шампанского должен был способствовать тост Лёвы, уже прямого, стоящего и обещающе дергающего пиджачным плечом, чтобы было понятно, какой именно это будет тост. Тост за завещание, заветный тост.

– Иногда мысль ощущает страшную дрожь свободы и, отрицая границы черепа, мчится сквозь ветер в гриве в пустой отступающий горизонт, – продолжал песню Лёва, – и, не догнав его, замедляет шаг в тихой растерянности и останавливается на все четыре копыта под высоким куполом неба.

На этих словах Лёвы Давыдов, пережевывая какого-то невероятного запаха сгусток, презрительно кривился на деда. Лёва в такт словам покачивал бокалом рассеянно и грациозно. Он еще не выпил ни капли, пока другие себе (и Миле тоже, несмотря на ее 17,5 и «беременность») то и дело подливали, не дожидаясь конца речи. В бокале Милы, совершенно уже полном, шампанское могло выдыхаться всю речь Лёвы, то есть почти весь вечер.

Дед тем временем перебирал по полировке стола ноготками, как краб меньшими из своих ножек. По ходу Лёвиной скороговорки дед морщился от переходов на его личность. Да, в завещании упоминалось его имя, но он больше оценил бы, если бы о его завещании говорили как о чем-то монументально общем, о вкладе в формальный порядок перехода границы между жизнью и смертью. Его имя в тексте, по замыслу, должно было означать в первую очередь не участие, а авторство. В свое время, он, конечно, и сам покажет всем пример участия, но это будет лишь частное подтверждение его правоты. Он был прав уже сейчас.

Дед в наигранном безразличии ожидания конца спорной Лёвиной речи довольно бездарно имитировал глотки из чуть наклоненного к губам бокала и сам подливал себе вина, пока бокал не перелился на стол и не потек ему на брючные колени. Теперь ему действительно пришлось осторожно вытягивать вниз шланг бескровных губ и отпивать из полной посуды, не касаясь ее руками, чтобы не разлить еще больше. И не забывая кстати при этом, вслепую подъедать крючьями пальцев с тарелок пожухшие одинокие и уже какие-то беззащитно-безымянные припаявшиеся копченые ломтики. Даже по этим косвенным признакам было уже трудно определить, сколько времени Лёва уже говорит.

– Забудь, в доме нет жареной картошки, – сказала Мила на потухший взгляд Давыдова.

– Я, может быть, совсем о ней и не подумал, – это была ошибка – раскрыть рот – в нем тут же оказалась опять капуста. Тут уж Давыдов с высоко поднятым бокалом в руке (говорящий и стоящий Лёва ему благодарно кивнул) сам себе про себя молча поклялся, что никогда не произнесет больше ни слова. Мила кивнула вслух:

– Дудки, милый мой.

– Ну, это еще не известно, – ответил Давыдов.

И вдруг у деда стало такое усталое лицо, будто он настолько растроган, что сейчас выдаст в ответ на продолжающуюся речь Лёвы что-то торжественно-благодарное. Грудь его наполнилась вдохом, плечи расправились. Оказалось ложная тревога, он просто проглотил кусок больше, чем мог, и чуть не подавился. Все обошлось. Хотя, кстати, ответные речи дед умел толкать, тут ничего не скажешь.

Лёва развивал свою мысль:

– Иногда, знаете, можно и отвлечься, сходить на каток.

– Но я не стою на коньках, – вдруг заметил дед.

– Да, это правда, – широко улыбнулся Лёва, представив деда на коньках, и продолжил праздничный тост с улыбкой.

Мила уже в сотый раз просила Давыдова открыть рот. Да когда же он доест свою тарелку.

Лёва, наконец, сделал паузу, очень короткую, но такую глубокую в молчании, что стало слышно сопение Давыдова, а дед, засмотревшись в фиолетовую искру в бокале шампанского, не на шутку расчувствовался: «Прошу извинить меня», – и удалился в уединение ненадолго. Может, он не хотел, чтобы всё это особенно раздували. На полуслове Лёва скучно закруглился и сел. И когда дед вернулся, то старался избегать смотреть на Лёву.

Лёва, пытаясь загладить неловкость молчания, спросил что-то по делам деда. Дед кивнул и сказал, что обсуждать это не хочет. Сильно щипая свою салфетку, Лёва обратился к Миле: «Дорогая, будьте добры соль», – и раскрыл ладонь, чтобы солонка в ней оказалась. Но никто соль не передал, пришлось привстать и взять. Когда он сел, Мила рассеянно и ласково на него посмотрела. «Перца нужно»? – протянул ему перечницу ее муж. «Нет, мне лучше соль». Перец немного ссыпался и, прилипнув, проявил жирное пятно на руке Давыдова, которого он без перца не замечал. Его салфетка давно слезла с колен из-за активных стараний поделикатнее возить ножом по тарелке, чтобы дно не треснуло, как в прошлый раз, когда соус растекся повсюду. Он потянулся было под стол поднять салфетку, но не дотянулся. Салфетку любовника жены он взять не мог: тот все еще ее ощипывал. Давыдов вытер руку о пиджак, висевший на спинке стула любовника.

Мила так стремительно наколола на вилку зеленую сферу, что муж едва успел открыть рот. И ко всем одновременно, наконец, пришло осознание, что Лёва сел на стул окончательно. То есть праздничная речь кончилась.

– За завещание, – крикнули все, звеня бокалами.

– Да вы тост Лёвы слушали внимательней, чем завещание, – сказал дед, и все посмотрели на Лёву с улыбкой легкого неодобрения.

Миле снова поменяли тарелку, не потому что она была прожорлива – нет, просто пока она ковырялась, всё на тарелке успевало застыть. Питалась она довольно-таки условно. Давыдов тихо мычал себе под нос отрывок любимой пластинки, Лёва тихо сказал: «Может хватит уже». Муж, почти не прерывая мычания, ответил: «Ну, ну», – дескать, спасибо, но не стоит беспокоиться. За столом привыкли больше молчать. Если болтовня за ужином долго не прекращалась или вдруг, что много хуже, речь заходила о деньгах, Мила тянулась к трубке ближайшего телефонного аппарата. Все знали, она намерена без малейших промедлений вызывать полицию. Дед всё же предпринял свою попытку всех раскачать: «И это нынешняя молодежь. Никакого желания веселья. Где она? Что вы с ней сделали? С ней, с молодостью». Все стеклянно замерли, сережки Милы враждебно сверкнули. Как будто дед сказал что-то, даже не крайне не приличное, а какую-то гадость, на которую ни в коем случае нельзя ни реагировать, ни даже подать вида, что заметил это. И на это, разумеется, не стоит отвечать. Дед аж поежился от произошедшего, если это и вправду произошло.

В карты почему-то решили играть при свечах. Все щурились и, за исключением Милы, едва-едва отличали трефы от бубен. Однако Миле карты не нравились, она играла очень нехотя, лишь за компанию и для комплекта, но всегда выигрывала, но тоже нехотя. Ей, видите ли, больше нравятся шарады и прятки.