Нулевой День

&@!?» проснулся от тишины. В квартире было настолько тихо, что слышалось жужжание тока в лампочке. Он потянулся и вытащил руку из-под одеяла. Было холодно и вставать сегодня хотелось еще меньше, чем в другие дни.

Путь на работу прекрасно очищал сознание от остатков сна. Ржавый автобус, который давно пора было переплавить, пахнущий потом и гарью, вез его через город, где неоновые рекламы банков, сервисов доставки и микрозаймов боролись с утренней серостью. Он уткнулся в телефон. Чип за ухом отозвался легкой вибрацией, выводя на сетчатку уведомления. Новости пестрили заголовками о росте безработицы и сбоях в работе общественного транспорта. Где-то в центре города водитель автобуса перегородил дорогу, из-за чего другие автобусы не могли проехать. Объяснить свой поступок водитель не смог. &@!?» пролистал мимо. Сколько в мире чудаков.

Город из автобусного окна напоминал декорацию к спектаклю, который отменили. Смотреть на это было занятием на грани мазохизма – одновременно печальным и забавным. Когда-то он носил звание миллионника, конкурировал со столицей региона, а теперь съежился, высох, словно старый виноград, до скромных ста тысяч человек.

Широкие, в восемь полос, магистрали, спроектированные для бесконечного потока машин и символизировавшие безграничность будущего, лежали теперь в звенящей пустоте. Огромные торговые центры, стеклянные и бетонные великаны недавнего прошлого, стояли слепыми, половина витрин были затянутые серой пленкой, другая половина паутиной. Они отражали лишь друг друга и низкое хмурое небо. Ларьки и лавочки еще десятилетие назад бывшие признаком бурлящей жизни, теперь были захлопнуты наглухо, превратившись в уродливые металлические гробики, ржавеющие на тротуарах.

Власти, похоже, смирились. Их капитуляция была особенно наглядна на главной улице, носившей имя какого-то забытого политического деятеля далеких времен. Они устали бороться с реальностью. Вместо ремонта они просто огородили бетонными блоками две полосы из восьми, сдав остальные шесть на растерзание природе и времени. Асфальт трескался, из щелей прорастал упрямый, чахлый бурьян, и казалось, еще немного – и здесь будет пастись скот.

Но истинным памятником всеобщему краху, его архитектурным апофеозом, была станция метро. Не метрополитен, а именно станция. Одна-единственная. Ее начинали строить с размахом, как первый шаг к великому подземному царству, символ грядущего величия. Теперь же это величие пахло дешевым парфюмом и пылью. Ее просторные, отделанные когда-то мрамором залы, предназначенные для потоков пассажиров, были оккупированы убогим базаром. Торговцы, похожие на подземных жителей, торговали тут сломанными телефонами, потрепанными книгами, дешевой бижутерией и безделушками. Проходя мимо, &@!?» всегда задавался вопросом, да кто вообще это все покупает и на что живут эти успешные бизнесмены.

Ирония стала для жителей формой психологической защиты. «Добрался на работу по красной ветке», – с усмешкой говорил кто-нибудь, пробираясь к автобусной остановке через этот лабиринт прилавков. «Как удобно, что квартира у станции «Краснознаменная», – вторили ему. Эти шутки, горькие, как дым, но уже привычные, стали частью городского фольклора. Единственным, что здесь построили по-настоящему, был не метрополитен, а миф о нем. И этот миф был куда прочнее бетона и мрамора. Он был последним, что скрепляло это рассыпающееся сообщество – общая, горькая усмешка над самими собой и рухнувшим будущим.

Завод «Прогресс» встретил &@!?» не гулом, а тяжелым стоном, который исходил не от машин, а от самого здания – старого, из рыжего кирпича, почерневшего у фундамента от времени и дождя. Через массивные, никогда не закрывавшиеся наглухо ворота был виден гигантский цех, больше похожий на паровозное депо времен позапрошлого века. Стеклянная крыша была заляпана птичьим пометом и на треть заклеена листами ржавого железа, сквозь которые солнечные лучи пробивались пыльными столбами, выхватывая из полумрака клубящуюся металлическую пыль и масляный туман.

Внутри мир сузился до шестеренок, проводов и чертежей, засаленных до прозрачности на сгибах. Воздух был густым и многослойным: едкая сладость перегретого машинного масла, освежающий запах озона от искрящихся электромоторов и неизменная, въедливая пыль, оседающая на языке. Здесь &@!?» был не просто винтиком, а ценным специалистом – старшим механиком, способным по звуку, едва уловимой вибрации, диагностировать неисправность в станке, который был старше его самого.

Завод работал. В этом было его главное достижение и главная убогость. Тотальной нищеты тут не было – была лишь вымученная функциональность. Станки, покрашенные в унылый защитный цвет, стояли, как ветераны, залатанные, с самодельными кожухами и табличками, на которых инструкции были написаны от руки. По бетонному полу, потрескавшемуся и залитому масляными лужами, тянулись желтые линии, ведущие к аварийным выходам. Краска на них давно стерлась, оставив лишь призрачные следы.

Люди двигались в этом полумраке не спеша, с привычной усталостью, без энтузиазма, но и без отчаяния. Их спецовки были чистыми, но застиранными до мягкости, с торчащими нитками и заплатками на коленях. Они пили чай из потертых эмалированных кружек в углу цеха, где на ящике из-под подшипников стоял вечно подтекающий электрический чайник, обмотанный изолентой. Это был мир, который не развивался, а поддерживался – с грехом пополам, на соплях и на скрутках, но держался. И в этой устойчивой, знакомой убогости была своя, извращенная красота. Пока станки гудят, пока есть работа, мир, несмотря на всю свою агонию за стенами завода, еще не рухнул окончательно. Здесь, в этом царстве мазута и металла, &@!?» был нужен, и эта нужность была его последним якорем.

Его мир на ближайшие 9 часов состоял из шестеренок, проводов и чертежей. Но сегодня к нему прикрепили стажера. Мальчишка, лет двадцати, вчерашний студент с еще воодушевленными глазами.

– Меня зовут Алексей, – представился стажер, нервно улыбаясь.

&@!?» кивнул, стараясь запомнить. Имя тут же выскользнуло из головы.

– Ладно. Покажу тебе процесс. Смотри внимательно.

Работа спасала от навязчивых мыслей. Монотонный ритм, ясность действий. Не нужно было ни о чем думать. Только делать. Во время обеденного перерыва &@!?» сидел один в столовой, разминая в руке кусок черствого хлеба. Он поймал себя на том, что смотрит на пару напротив. Молодой рабочий что-то шептал на ухо девушке из отдела кадров, и она смеялась. В горле у &@!?» встал комок. Он резко отвел взгляд, уставившись в свою тарелку.

Вечером он вернулся в свою квартиру-коробку. Включил свет. Взглянув на часы, он понял, что стрелки застряли на 2:10. На полке в прихожей аккуратно стояла пара его старых кроссовок. На кухне он разогрел не самого высокого качества полуфабрикат. Запах дешевого масла и мокрого картона заполнил квартиру. Его взгляд упал на холодильник. На его дверце не было ни рисунков, ни фотографий, ни глупых магнитов из путешествий. Только счет за электричество, прилепленный на подарочный магнит из супермаркета.

Перед сном он зашел в комнату, которая когда-то была кабинетом. Сейчас там стоял только диван, накрытый покрывалом, и картонная коробка в углу. Давно уже пора бы ее разобрать, стоит тут с самого переезда. Не сегодня.

&@!?» лег в постель, повернувшись спиной к комнате. Завтра будет таким же днем, как и этот. И послезавтра. И всегда. Он закрыл глаза, пытаясь не думать о том, почему жужжание холодильника в пустой квартире звучало для него громче, чем гудение всего завода. Его последней мыслью перед сном было: «Надо не забыть завтра купить молока. Только на этот раз стоит его все-таки выпить, а не ограничиться одним стаканом, а остальное отдать унитазу».

День 1.

&@!?» проснулся с тяжестью в висках и неприятным, горьким осадком на душе, будто выпил во сне несвежего кофе. Он лежал неподвижно, уставившись в потолок, пытаясь понять, что именно его гнетет. И тогда воспоминание врезалось в сознание четко и холодно, как по лезвию ножа: позавчерашний вечер. Ссора.

Глупая, беспричинная, идиотская ссора из-за пустяка, который он уже и вспомнить не мог. Какая-то мелочь, чепуха, вырвавшаяся из уст в момент усталости и раздражения. Но тон был неправильным, слова – заостренные, готовые вонзиться в самое уязвимое место. Он помнил вспыхнувшие искры в глазах Лии, ее сжатые губы. Помнил, как его собственный голос сорвался на крик, грубый и чужой. И тот самый, оглушительный хлопок двери, прозвучавший как выстрел. Он так и заснул, отвернувшись к стене, в ядовитой атмосфере неправого гнева. А утром ее половина кровати была пуста. Холодная, нетронутая простыня ясно говорила: она не возвращалась. Он потянулся рукой через широкий холодный простор, коснувшись накрахмаленной ткани. У нее была эта раздражающая, детская привычка — уезжать к маме после скандалов. «Остыть», как она говорила. Обычно это бесило его, вызывало новую волну раздражения.

Он прошел на кухню, его шаги гулко отдавались в пустой квартире. Включил свет. Автоматическими, выученными до скрипа в суставах движениями поставил чайник, насыпал в чашку гранулы дешевого быстрорастворимого кофе. Он выпил кофе, почти не ощущая вкуса. Горячая жидкость обожгла язык, но не смогла прогнать внутренний холод. Перед выходом он снова проверил телефон. Все та же пустота.

Перед выходом он осмотрел полку в прихожей. Ее сапог, по обыкновению стоявших там, не было, видимо она все же возвращалась ночью и забрала их.

Работа, как и всегда спасала от навязчивых мыслей. Монотонный ритм, ясность и четкость действий. Включить, проверить, подкрутить, отключить. Не нужно было думать, нужно было делать. Сегодня он с головой ушел в этот ритм. Сегодня день прошел в легком отупении. Стажер – как его, Алеша? Артем? – снова пытался заговорить, но &@!?» часто отмахивался, погруженный в свои мысли. Он говорил резко, отрывисто, и парень смотрел на него широко раскрытыми глазами, стараясь не упустить ни слова. &@!?» видел этот взгляд – смесь страха, уважения и желания понравиться. И ему стало стыдно за свою грубость. Но извиниться он не смог. Слова застревали где-то в горле, закупоренные комом другого, невысказанного извинения.

Он несколько раз доставал телефон. Ни новых сообщений, ни пропущенных звонков. Обычно после ссор Лия первой шла на примирение, отправляла смешной стикер или смску «Мир?». Сегодня тишина с ее стороны была оглушительной. «Ладно, – уговаривал он себя по дороге домой. – Дай ей остыть. Вечером позвоню».

Дорога домой была мучительной. Автобус шел медленнее обычного, а он сидел, уставившись в запотевшее стекло, за которым плыли серые, безликие улицы. Он перебирал в голове обрывки ссоры, пытаясь собрать их воедино. Из-за чего? Из-за денег? Из-за ее желания съездить в отпуск, на который не было средств? Из-за его усталости и ее обид? Картина расплывалась, оставляя лишь ощущение собственной вины и ее укоризненный взгляд.

Конец ознакомительного фрагмента.