Помощник управляющего, давно привыкший к таким беседам, дал Зойду еще немного полопотать, после чего тактично оторвался. Вскоре налетел вечер и окутал острова. После краткой ненамеренной пивной дремы Зойд встал, надел белый костюм, позаимствованный у Скотта Хруста, поверх своей хавайской рубашки, подвернул брючины, оказавшиеся длинноватыми, не стал застегивать пиджак, слишком тесный, а также длинный, отчего возникал эффект практически «шикарного лепня», нацепил очки от солнца и соломенную шляпу, купленную в аэропорту, и вдарил по улицам в поисках такого места, где можно посидеть за клавишным инструментом, предпочтительно с кем-нибудь знакомым. А не направился он прямиком в аэропорт ввиду не столько даже неразборчивости мелкого шрифта у него на билете, особого экскурсионного предложения, о котором в авиакомпании, по их заверению, никто не слыхивал, сколько из странного радостного фатализма, кой часто, вместо слез, как было известно, вроде нынешнего, им овладевал. Ну ее нахуй, щебетал он самому себе, сегодня твой день освобождения, пусть она достается старине Бирку, пусть забирает ее в тот мир юристов, где им все сходит с рук, а достается чего душе угодно, и настанет день, когда гаденыш будет баллотироваться на какой-нибудь национальный пост, вместе в вечерних новостях они и будут, а ты сможешь чпокнуть пивом, и потостоваться с экраном, и вспомнить тот последний раз на балконах, как она отвернулась, ее плавная попа в крохотных цветастых трусиках от бикини, волосы вразлет, окно сползает вниз, ни взгляда назад…

Он медленно отскакивал от одного хонолулуского бара к другому, позволяя себе доверять скрытым структурам ночи в городе, тому дару, что, он иногда считал, в нем есть – дрейфовать, если не к перекресткам высокой драмы и значимой удачи, так, по крайней мере, подальше, по большей части, от опасности. В какой-то миг он обнаружил себя снова в туалете «Космического ананаса», прискорбно тогда известного клуба кислотного рока, где совещался с басистом, с которым раньше работал, и тот рассказывал ему о вакансии салонного пианиста в «Авиалиниях Кахуна».

– Халтура смерти, – заверял его друг, – никто не знает, как они из бизнеса не вылетают, да это и не единственная загадка. – Носились неподтвержденные сообщения о происшествиях высоко над поверхностью планеты, о коих никто не говорил иначе как самыми осторожными эвфемизмами. Роль прибывших пассажиров не всегда совпадала с ролью отбывавших. Наверху, в зазоре между, что-то происходило.

– Похоже на то, чего я как раз и ищу, – прикинул Зойд, – с кем мне повидаться? – Оказалось, на «Желтых страницах» есть 24-часовой номер, с макетным объявлением, чей самый большой кегль гласил: «ТРЕБУЮТСЯ ВСЕГДА». Зойд позвонил им около 2:30 ночи, и его, не сходя с места, подписали на рассветный рейс в Л.-А. Времени ему хватило лишь вернуться в отель и выехать.

Каждый «747-й» воздушного флота «Авиалиний Кахуна» был выпотрошен и переоборудован в громадный хавайский ресторан с баром, полно свисающей островной растительности, не самолетные сиденья, а кресла и столики, как в ночных клубах, даже миниатюрный водопад. Среди полетных фильмов – «Хавайи» (1966), «Хавайцы» (1970) и «Чувиха становится хавайкой» (1961) среди прочих. Зойду выдали толстый потрепанный песенник сплошь хавайских мелодий, и на салонном синтезаторе, японской марки, о которой он слыхал, а вот играть не доводилось, он обнаружил режим укулеле, предоставлявший до трех оркестровых групп из восьми ук каждая. Понадобилось несколько перелетов через Тихий океан и обратно, чтобы Зойд пообвыкся с этим ничуть не дружелюбным к пользователю инструментом. Животине нравилось съезжать у него с тона, а то и хуже, в такую пронзительность, от которой в животе киснет, она урезала соблазнение, отравляла тщательно поддерживаемую среду. Найденное в букваре под сиденьем никак не исправляло того, что он все больше принимал за сознательные решения этой машины.

Много бывало таких звездных ночей, над головой прозрачный купол, субпурпурный неон очерчивает кабинетный синтезатор, когда пальцы Зойда ползали по клавишам на автопилоте, а ум его развлекался скорбями, сопутствовавшими текущему саморазрушению его семейной жизни. Перестоев в Л.-А. обычно хватало лишь на телефонные звонки, которые она ему не возвращала, редко – на визиты к Прерии и ее бабушке, но никогда больше – на встречи с Френези, которая, как правило, уже ускользала прочь. На западных направлениях работа Зойда за клавишами, как таковая у танцорок хулы, огнеедов, коктейльных официанток и барменов, состояла в отвлечении пассажиров от мыслей о том, что ждет их в хонолулуском конце перелета, багаж отправлен не туда и незасекаем, отсутствующие автобусные трансферы в отели, где уже потеряли все брони, Джек Лорд, как это обещали в буклете, для совместной фотосъемки не появится. Едва ли не полностью непредсказуемое расписание «Кахуны» влекло за собой прилеты, чье время терялось в часах собачьей вахты, когда службе аэропортовой безопасности не терпится играть роли с неприятными подтекстами, третируя одиноких женщин, тряся торчков, оскорбляя престарелых и чужестранных, пялясь, подкалывая, пытаясь что-нибудь раскочегарить. Где же традиционные местные милашки с цветочными леями, по одной на каждую сходящую с трапа шею?

– Вам, что ли? – Все вооруженные господа в мундирах разразились пронзительным лаем хохота. – В такой час? Зачем еще?

А еще бывало небо – нечто, происходившее между аэровокзалами. До Зойда долетали слухи еще с первой встречи в «Космическом ананасе», а затем от сотрудников вроде Гретхен, поддельной полинезийской официантки в баре, коей он представился в сопровождении ми-бемоль-септаккорда и некоего оригинального материала, гласившего:

 
Эй! Давай-ка юбчонку
Сверну-ка твою из травы,
«Зиг-Загом», моих нежных
Рук!
 
 
Зажги, это
Пламя любви, и
Все морщинки, разгладятся вдруг!
Передашь на круг,
Вставивши в пинцет,
Дунешь между губ, пусть добрый
Дым валит в конце, о
 
 
Стоить это чуть, но
Польза для головы, бери
И приходи давай в юбчонке из, травы!
 

– задолго до последних тактов коего она обычно его хватки избегала, несмелый, давайте начистоту, для начала, светский подход, учитывая туман послебрачной недооценки, в котором он тогда все время рылся на ощупь, хотя, вообще-то, не столь безнадежно оскорбительный, чтобы Гретхен не присуждала ему очки за старания. Какое-то время спустя они добились киля достаточно ровного, чтоб она ему начала поверять услышанное, а еще немного погодя – и лично увиденное. Летательный аппарат, что подтягивался к борту и, выровняв курс и скорость ровно до оных у реактивного лайнера, зависал там, в пятидесяти футах, безоконный, почти невидимый, иногда часами.

– НЛО?

– Не… – она помялась, юбчонка из травы, на самом деле полиэстеровая, ритмично шелестя, – то, что мы б назвали НЛО…

– А кто?

– Просто они выглядели слишком знакомыми… с земли, верняк, а не с… оттуда или как-то.

– Ты когда-нить видела, кто на них летает?

Глаза ее заметались во все стороны, куда только могли, и только потом она ответила:

– Я не чокнутая, спроси Фиону, спроси Ингу, мы все их видали.

Он сыграл четыре такта «Ты веришь в волшебство?»^[64] и прищурился ей, глаза преимущественно не отлипали от синтетической юбки.

– А я их увижу, Гретхен?

– Надейся, что нет, – но, как ей выпало вскоре добавить, надеялся он, должно быть, не слишком прилежно, потому как на обратном же рейсе из «ЛАКСа», где-то в 37 000 футах над серединой океана, праздничный авиалайнер-гигант был взят, как торговые суда вместе с грузом – пиратами на абордаж, легкая добыча, алюминиевый корпус изыскан, что яйцо малиновки, рядом с другим, сплошным, сам помельче, а масса и скорость покруче. Как и предсказывала Гретхен, не вполне НЛО. Капитан предпринял маневры уклонения, какие мог, но другой повторял их точь-в-точь. Наконец остановились, борт к борту над тропиком Рака, между ними, около двадцати метров, поток свирепого воздуха, а затем, медленно, не выдвигая телескопически, но собирая из небольших мерцающих деталей ферм, другой переплел к ним ветронепроницаемый входной тоннель, как длинная слеза в поперечнике, который плотно скрепился с передним люком «боинга».

В самолете пассажиры толпились вокруг столиков с обрезиненными трюмными крышками вместо столешниц, пластмассовых тики и кустарника, сжимая негабаритные напитки с бумажными парасольками, Зойд пытался не прерывать попурри энергичных песенок. Никто не понимал, что происходит. Вспыхнули споры. В иллюминаторы левого борта наблюдались полированные швы, раскаленные двигатели другого. Последний свет солнца полосами лежал на горизонте, и некоторые стекла уже индевели, не покойно, как мороз затягивает кухонные окна на Земле, но напряженными стычками реактивных геометрий.

Когда люк наконец выдохнул и открылся, нарушители вступили в летающий ночной клуб с изяществом элитного подразделения, стволы на изготовку, лица смутны за ударостойкими щитами, сугубо деловые. Всем приказали занять свои места. По громкой на связь вышел капитан.

– Это для нашей же пользы. Им нужны не все мы, а только некоторые. Когда дойдут до номера вашего места, просьба не сопротивляться, и постарайтесь не верить никаким слухам. И пока мы всех остальных не доставим до места, указанного в ваших билетах, все напитки – за счет «Фонда Непредвиденных Обстоятельств Авиалиний Кахуна»! – что вызвало громкие аплодисменты, однако, в затянувшихся исковых разбирательствах в связи с этим инцидентом, окажется отсылкой к фиктивной организации.

Гретхен завернула к синтезатору чуть отдышаться.

– Это весело, – сказал Зойд. – Я впервые слышу кэпов голос. Если он умеет петь «Пузыречки»^[65], я остался без работы.

– Все нервничают и пьют. Вот же облом. «Авиалинии Кахуна» опять облажались.

– А у крупных компаний не бывает?

– Было какое-то отраслевое соглашение? Стоило бы больше, чем «Кахуна» была готова потратить. Все они пользуются словом «страховка».

Ночь пала, как конец фильма. Спиртное лилось обильными потоками, и вскоре уже стало настоятельно переключиться на запасной бак недорогой водки, размещавшийся в крыле. Некоторые пассажиры лишились сознания, кое-кто остекленел, остальные скинули обувь и веселились, невзирая на мрачных штурмовиков за щитами, что медленно, методично среди них работали. Когда Зойд плавно перетек в основную музыкальную тему из «Годзиллы, царя чудовищ» (1956), его отвлек голос откуда-то из-за спины и чуть пониже.

– Ну и дела, братан! Ничё, если я – поучаствую? – Зойд увидел светловолосую личность со стрижкой хиппи, в цветастых клешах и тропической рубашке, с дюжиной или около того пластиковых леев, нагроможденных вокруг лица и плеч, плюс черные как смоль очки типа защитных и соломенная шляпа, в руках – банджо-укулеле междувоенной выделки. Волосья оказались париком, одолженным у Гретхен, она и предложила Зойда как прибежище.

– За тобой дядя, э, – плавно, отыскивая шпаргалку с, неизбежно, раскладками для уки. – Как насчет вот этой?

– У-ху! – отвечал странный укулелист. – Но легче будет – в соль-мажоре! – Укулелешный базар, нормально, после чего новый аккомпаниатор выдал достойный ритм к старой и любимой хавайской «Чеканутые кокосы», хотя когда Зойд взялся за вокальную партию – смешался до того, что пришлось вернуться к тонике и подождать.

 
Оп-ля вот о… пять…
(бамм) Че-Канутые Кокосы,
(хм) Че-канутые Кокосы,
Тропики-синкопики, ритмов
Благодать…
Ка-кой ни взять…
 
 
Раз за разом фразы
(бум) Че-Канутые Кокосы,
(бам) Че-Канутые Кокосы,
Падают на крышу мне, как
Тамошний тамтам… (мм!)
Бум-бум бам!
 
 
Че-го же эти Че-
Канутые Кокосы, другого места не найдут?
За-чем же эти Че-
Канутые Кокосы, портят мне уют?
Тут чека-нешься
 
 
(бам!) Че-канутые Кокосы,
(бум!) Как, местные закосы,
Этим кокосам ис-
Полать!
 

Преследователи потихоньку перемещались среди зажигающих и каталептиков, ни один не удостоил трямкающего беглеца особым взглядом, в поисках, судя по всему, какого-то иного профиля. Далее Зойд приметил, что стоит ему ткнуть в самую высокую си-бемоль, вторженцы хватаются за свои радиогарнитуры, словно не способны расслышать или понять сигнал, а потому взялся брать эту ноту, когда только мог, и вскоре уже наблюдал, как они в туповатом изумлении отходят.

Странный посетитель Зойда – с ритуальной экономностью – протянул визитку, переливчатого пластика, цвета сменялись один на другой согласно подсказкам, которые не всегда можно было почуять.

– Моя жизнь – похоже, ты ее спас! – Карточка гласила:

Такэси Фумимота^[66]

УРЕГУЛИРОВАНИЕ

Телефонный справочник, Многие регионы

– Это ты? Такэси?

– Как Люси и Этел^[67] – если попадешь в беду! – Он сыграл несколько тактов на уке. – На жизненном распутье, когда тебе занадобится по-настоящему, ты – вдруг вспомнишь! что у тебя есть эта карточка – и куда ты ее заначил!

– Не с моей памятью.

– Вспомнишь-вспомнишь. – И тут он просто слился со средой, стал невидим в вечеринке, что затянется на всю ночь, а теперь, с отбытием визитеров, переключилась на верхнюю передачу.

– Э-эге-ей, – заговорил с залом Зойд, – я слыхал о таких профессиональных навыках, но не уверен, что мне хотелось бы связываться с подобным типом омбре повышенной прочности, ничего, понимашь, личного, тоись если ты еще где-то тут и меня слышишь. А?

Нет ответа. Визитка отправилась в карман, потом в другой, в долгую череду карманов, бумажников, конвертов, выдвижных ящиков, а также коробок, выжив в барах, прачечных-автоматах, торчковой забывчивости и зимах Северного Побережья, до самого утра, неведомо, увидит ли он ее снова, когда он вдруг вспомнил, где она после всех этих лет, и отдал ее Прерии, словно ей эта карточка все время и полагалась.