Глава 5

«Я больше не умею ждать рассвета,

Он всё равно не светит мне сюда.

Считаю дни по хлебу и по клеткам,

Царапаю себя, чтоб не исчезнуть навсегда.

Пускай сгнию во тьме — молчи, не тронь.

Лишь бы он там держался за огонь.»

Дни тянулись однообразной, вязкой полосой. Лео я так и не увидела. Руби продолжала приходить, принося еду и свои бесконечные, мягкие заверения: «С ним всё хорошо, Мэди. Он под присмотром». Но чем чаще она это повторяла, тем сильнее я убеждалась в обратном. Для меня она стала такой же частью лживой системы Альфы, как и Тэд. Просто у Тэда ложь была холодной и безупречной, а у неё — приправленной сочувствием, которое я так ненавидела. Они все здесь дышали враньём, используя его как универсальную смазку для своих шестерёнок.

В первые дни я всё ещё надеялась. Вслушивалась в шаги за дверью, ловила знакомые интонации, пыталась различить голос брата в чужих. Иногда, особенно перед сном, я почти слышала, как он зовёт меня — тонким, испуганным голосом, как тогда, в тот день, когда нас забрали с Тэты. А может, это я звала его. Может, это просто разум разыгрывал меня, создавая иллюзии, чтобы я не сошла с ума окончательно.

Я перестала задавать вопросы. Бессмысленно было повторять одно и то же, когда тебе в ответ дают лишь фальшивую улыбку с пустыми, уставшими глазами и прозрачную трубку, по которой вливали нечто, называемое «витаминами». Витамины, которые заставляли голову плыть, мысли — замирать, а сердце — выть, будто где‑то в глубине оно чувствовало подвох.

Ложь.

Как и всё здесь.

Моё тело восстанавливалось с пугающей, неправдоподобной скоростью. От раны на боку осталась лишь тонкая, белёсая линия — жалкий призрак того, что должно было заживать месяцами. А ключица… Я помнила тот тошнотворный хруст раздробленной кости. Теперь же на её месте была лишь розовая, гладкая отметина. Кость не ныла, не ломила при движении. Не напоминала о себе, как это когда‑то было с рёбрами. Это было слишком противоестественно.

Я смотрела на своё тело и не узнавала его. Словно чужое. Чужая кожа. Чужое исцеление. Чужая аномалия, которая поселилась во мне.

Все эти дни я находилась в палате. Казалось, даже Тэд в какой‑то момент перестал пытаться. Он понял: я не скажу ему ни слова — ни о Маркусе, ни о Тэте, ни о себе. Моё молчание было оружием, и я держала его крепко, пока у меня ещё были силы.

Со временем меня перестали пристёгивать к кровати, когда медицинский блок оживал по утрам — сквозь стены, шаги и щелчки замков. Но я всё равно оставалась внутри, словно в клетке. У меня была возможность свободно ходить по палате, пользоваться душем и туалетом, читать книги, которые Руби приносила, чтобы я не загнулась от скуки и безделья. Но всё же дверь в коридор была постоянно заперта, исключая даже малейшую попытку побега и поиска Лео.

Поиск Лео… как будто он вообще был рядом. Как будто он не растворился где‑то за бетонными стенами, в чужом крыле, в чужом «режиме охраны». Я пыталась представить его — спящего, читающего, просто… живого. Но чем больше проходило времени, тем сложнее становилось удерживать в памяти его лицо. Хотя, по моим подсчётам, прошло всего пять дней. Но оно стиралось, как старое фото. И это пугало сильнее, чем всё остальное. Я боялась забыть его. Боялась, что когда дверь откроется — я не узнаю его.

Иногда я подходила к двери, прислушивалась и дёргала за ручку в надежде, что кто‑то из персонала забыл запереть меня. Но… нет.

Каждый визит врача, чьё имя я стёрла из памяти за ненадобностью, или кого‑то из персонала, кто приносил мне еду, превращался в унизительный ритуал. Сначала в палату врывались двое охранников, наводя стволы автоматов на моё лицо, и только когда они убеждались, что я не кинусь на них с голыми руками, входили остальные.

Перед сном меня неизменно приковывали ремнями к койке. К утру тело превращалось в онемевший монолит: мышцы сводило судорогой, пальцы отказывались слушаться, но я молчала. Я выжгла в себе потребность жаловаться. Вопросы о самочувствии игнорировала с той же методичностью, с какой они скрывали от меня брата.

Поначалу я кричала. Просила, умоляла, билась в этих ремнях, пытаясь выторговать хоть слово о Лео, но довольно быстро поняла: здесь нет места жалости. Здесь не уговаривают. Здесь приказывают и делают. А ты либо подчиняешься, либо становишься трупом. Всё просто.

Иногда я просыпалась среди ночи — от звука шагов за дверью, от щелчка замка соседней палаты или непонятного низкого гула, вибрирующего в перекрытиях. Альфа жила своей жизнью. Пульсировала, как организм, в котором я была чем‑то вроде временной инфекции. Но её иммунитет рано или поздно должен был сработать. И тогда меня либо уничтожат, либо… передадут дальше.

Я чувствовала, что эти дни лишь отсрочка. Затянувшийся лимб перед погружением в настоящий ад. Рай мне не грозил ни в одной из возможных реальностей.

И я оказалась права.

Это утро выдалось особенно тихим. В палате было как‑то неестественно спокойно. Даже вечное гудение вентиляции, к которому я привыкла, умолкло, оставив меня наедине с собственным пульсом. У меня не было часов, которые давали хотя бы минимальное понятие о времени, но я понимала и чувствовала, что кто‑то уже должен был прийти, чтобы осмотреть меня, отстегнуть, принести завтрак. Но никто не приходил.

За дверью, как и всегда, было достаточно оживлённо. Но что‑то было не так. Я чувствовала это.

Эта оживлённость за дверью была… другой. Слишком размеренной, будто все те люди нарочно старались не шуметь. Не звучали ставшие знакомыми ритмы шагов, не слышалось привычного скрежета тележек и резких голосов персонала. Только глухой гул — как будто всё здание задержало дыхание.

Я шевельнулась, насколько позволяли ремни, чувствуя, как уже привычная тупая боль от затёкших конечностей расходится по телу. Грудь сдавило липкое, ледяное предчувствие. Я лежала, глядя в потолок, и не могла избавиться от ощущения, что за дверью происходит что‑то, чего мне лучше бы не видеть. Или, наоборот, я слишком долго ждала именно этого.

Прошло ещё несколько минут. Или целая вечность. Никаких шагов или ключей в замке.

Я начала считать вдохи. Один. Два. Три. Пальцы дрожали. Мысли метались в черепной коробке, как испуганные звери в горящем лесу. Но выхода оттуда не было. Только белый потолок перед глазами, хруст простыни под пальцами и звук собственного дыхания, ставший слишком громким в тишине.

В голове вновь вспыхнули знакомые образы. Лео. Его испуганные глаза в ту ночь. Его ладошка, сжимающая моё плечо в поиске защиты. Его голос, полный слёз и протеста: «Мэди, не отпускай меня». Я не отпустила. Но теперь нас разделяли метры бетона и километры чужой воли. Могла ли я защитить его сейчас, когда не могла даже почесать собственное плечо?

Щелчок. Резкий, сухой звук, как выстрел в упор. Я вздрогнула, но не моргнула и посмотрела на дверь. Замок повернулся. Я замерла, перестав дышать и впитывая каждый шорох.

Медленно, почти лениво, дверь начала открываться. Щель разошлась на пару сантиметров, впустив полоску холодного света из коридора. Затем — тени. Высокие силуэты. Два. Нет, три.

Охрана. С чётко поставленными шагами и одинаковыми выражениями лиц — ровно ноль эмоций. Их взгляды стандартно скользнули сначала по палате, потом остановились на мне. Один из них, с автоматом, направленным на меня, вошёл первым, осмотрелся и только потом кивнул кому‑то за дверью. Второй шагнул следом, встав у стены, а третий остался у выхода, будто собирался перекрыть путь к бегству, если бы вдруг я каким‑то чудом встала и попыталась сбежать. Смешно...

Тело напряглось. Сердце застучало с такой силой, что казалось, его услышат и они. Я ожидала приказа, новой дозы препаратов, может, повторного допроса. Но вместо этого в проёме показалась фигура. Маленького роста. Неловкая и до боли знакомая.

У меня перехватило дыхание.

Лео.

Он стоял в дверном проёме, залитый мягким светом из коридора. Совсем крошечный, с непривычно прямой спиной — так стоят дети, когда пытаются казаться старше и храбрее. На нём была чистая футболка с каким‑то зверем, штаны без единого пятнышка, волосы аккуратно причёсаны, а на щеках играл здоровый румянец. Он выглядел… хорошо. Слишком хорошо. Словно всё это время он провёл не в плену, не среди стальных стен и лжи, а в каком‑то сказочном убежище, куда когти страха просто не могли дотянуться.

Я растерялась. Мысли, отравленные днями изоляции и лекарствами, буксовали. Он не бросился ко мне с криком, не разрыдался. Просто стоял, сминая тонкими пальчиками край футболки, и смотрел на меня огромными глазами. В них было удивление и… осторожность? Но не боль, не страх и даже не голод. Это сбило меня с толку сильнее, чем если бы он был избит и напуган.

Сердце полоснула острая боль, я рванулась к нему, но прокля́тые ремни впились в запястья, напоминая о том, что я была заложницей.

— Лео?.. — прохрипела я.

Он едва заметно кивнул, и вдруг его лицо озарила широкая, сияющая улыбка. Он сорвался с места и подбежал к кровати. Внутри всё оборвалось. Как будто кто‑то дёрнул за нитку, на которой держалась моя последняя уверенность в реальности. Глаза начало жечь от непрошеных слёз.

— Смотри, Мэди! — сказал он с привычной детской наивностью и вытянул руку, демонстрируя запястье. — Этот браслет подарила мне Руби.

Он обернулся к ней и весело помахал. Я постаралась рассмотреть это украшение. Маленькая пластиковая полоска с застёжкой и бледными цветными бусинами. Но я различила среди них ярко‑бирюзовую и ярко‑зелёную, как изумруд. Совсем как цвет его глаз. И между ними была ещё одна — в форме звезды. Весь браслет — простая детская безделушка, но Лео смотрел на неё с восторгом, словно на сокровище.

— Она сказала, что я особенный, — продолжил он и забрался на край кровати, положив ладошки на мою руку.

Я слегка пошевелила рукой, чтобы обхватить его ладони, но в этот же момент один из охранников за несколько шагов преодолел расстояние от стены до кровати, вскидывая винтовку. Ствол замер в нескольких сантиметрах от моего виска.

— Серьёзно?! — ядовито выплюнула я, чувствуя, как ярость вытесняет слабость. — Отойди отсюда нахрен, ублюдок!

Но он даже не шелохнулся. Смотрел на меня, как будто был заранее обучен не различать угрозу и привязанность. Его палец не касался спускового крючка, но был слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя спокойно.

Лео вздрогнул. Его взгляд, полный восторга секунду назад, теперь заметался между мной и холодным металлом оружия.

— По‑твоему, я могу причинить вред своему брату? — снова спросила я, глядя прямо в пустые глаза мужчины.

Тот не ответил. Даже не моргнул. Только продолжал смотреть пустым взглядом.

Тело задрожало от злости и бессилия, но я сдержалась. Только потому, что Лео всё ещё сжимал мою руку.

— Не нужно этого, Эмет, — вмешалась Руби.

Тот нехотя отступил на шаг, опустив оружие чуть ниже, но не убирая его совсем.

Я перевела взгляд на брата, и сердце снова дрогнуло.

— Как ты, малыш? — спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Тут здорово, — негромко ответил он. — Мне включали мультики. Знаешь, я смотрел про динозавров, и там был такой — большой, с шипами на хвосте, как у дракона!

Его голос… Господи, его голос. Такой живой. Звонкий. Без тени страха. Без следов того кошмара, что с нами сотворили Амелия и Тесса.

— Анкилозавр? — я попыталась улыбнуться, но губы едва слушались.

— Да! — воскликнул он. — Я даже нарисовал одного такого, но забыл взять с собой, чтобы подарить тебе.

Сердце разрывалось на части. Он говорил так буднично, так по‑доброму, с таким восторгом, что на долю секунды мне захотелось поверить, что всё действительно хорошо. Что эти стены, эта стерильная тишина, этот запах — не часть системы, которая нас сжирала, а просто… вре́менное укрытие. Пока Маркус и Остин не найдут нас. Но это было лишь иллюзией, в которую мне так отчаянно хотелось нырнуть с головой.

— Ты умница, Лео, — прошептала я, сглатывая удушливый ком. — Ты обязательно покажешь мне рисунок, ладно?

Он закивал с такой детской серьёзностью, будто заключал со мной настоящий договор.

— Обещаю! А ещё у меня есть новая игрушка — акула. Она очень мягкая, я её назвал… Акулка! Хочешь, когда вернусь, мы будем спать втроём? Ты, я и Акулка.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от эмоций.

— Конечно, — выдохнула я. — Обязательно.

Лео снова улыбнулся и на мгновение стал выглядеть совсем маленьким. Он потянулся, чтобы обнять меня, но в этот момент вмешалась Руби.

— Видишь, Лео в полной безопасности, — её голос дрожал от непонятного волнения. — Мы просто хотели, чтобы ты его увидела. Знали, как это важно.

«Чтобы я его увидела». Жест доброй воли? Как будто они бросили мне кость, чтобы в ответ я начала послушно вилять хвостом.

— И всё? — хрипло спросила я. — Вы привели его, как куклу, показали, чтобы я немного порадовалась, не дав мне возможности даже обнять его, а теперь снова уводите, да?

Руби не ответила. Лишь моргнула несколько раз и отвела взгляд. Лео сжал мою руку чуть крепче, чтобы я обратила на него внимание.

— Можно я приду к тебе завтра? — спросил он.

Я зажмурилась, пытаясь запомнить и впитать в себя тепло его рук.

Вдох. Выдох.

— Ну конечно, Лео, — прошептала я. — Я буду ждать. Всегда.

Он кивнул и соскользнул с кровати, приняв руку Руби. Она проводила его в коридор и через минуту вернулась в комнату, держа в руках поднос. Она поставила его на тумбу рядом: стакан воды и большой шприц с белой, мутной жидкостью. Её лицо в этот момент осунулось ещё сильнее: губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен, плечи поникли под грузом какой‑то невидимой тяжести.

Где‑то далеко в сознании я понимала — так выглядят люди, которые делают то, что не хотят.

— Это витамины? — тихо спросила я.

Она подняла взгляд. На долю секунды. Слишком быстро и слишком… виновато.

— Да, — ответила она. — Просто… чтобы тебе стало легче. Тебе нужно отдохнуть.

— После такой встречи? — слабо усмехнулась я. — Как трогательно.

Руби ничего не сказала. Только шагнула ближе, подсоединила шприц к катетеру, и я почувствовала, как по вене пополз холод. Она накрыла мою ладонь своей, будто это могло сгладить то, что происходило.

Я почувствовала это мгновенно. Это было не как обычно. Не тот лёгкий туман, который рассыпа́лся по телу после очередной порции «витаминов». Нет. Это был океан. Глубокий. Вязкий. И он тянул меня на дно слишком быстро.

Я открыла рот, хотела спросить, почему они не развязали меня, но язык онемел.

Руби склонилась ближе и почти беззвучно прошептала:

— Прости меня, Мэди… Пожалуйста, прости.

Мир быстро начал расползаться по краям. Потолок стал жидким, как масло. Голоса из коридора — гулкими, будто из‑под воды. А Руби — всё дальше. Всё меньше. Как и свет. Как и воздух.

Я попыталась сказать хоть что‑то, но язык не слушался.

Последнее, что я увидела — это капля на её щеке. Одна слеза.

А потом — ничего.

***

Тьма.

Настолько плотная и осязаемая, что я не могла понять, открыты ли вообще глаза. Я моргнула раз, другой — или только подумала, что моргнула. Ресницы чуть шевельнулись, но это ничего не изменило. Ни света. Ни движения. Ни звука. Мир схлопнулся до размеров моей черепной коробки.

Я лежала на чём‑то твёрдом. Это точно была не койка из медблока Альфы. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пропитанной резким запахом сырости и чего‑то железного. Тонкая ткань, а под ней… Металл? Камень?

Тело ныло. Каждая мышца ныла так, словно меня долго и методично избивали, а потом бросили гнить где‑то в подвале. Голова раскалывалась; внутри черепа будто поселился рой разъярённых ос, чей гул заглушал любые другие мысли. В груди ворочалось липкое, удушливое давление. Но это не было чем‑то физическим — само пространство вокруг сжалось, превратившись в тесный стальной кокон, выкачивающий из меня кислород.

Я снова моргнула, отчаянно надеясь увидеть хоть слабую искру, хоть тень.

Ничего.

Темнота была абсолютной.

Я медленно подняла руку, преодолевая сопротивление собственного веса. Дрожащие пальцы пронеслись в сантиметре от лица, но… снова ничего. Ни очертаний, ни тени. Только ощущение движения, глухо отдающееся в суставах.

Может, я ослепла?

Эта мысль вонзилась в мозг ледяным когтем. Первобытный, животный ужас парализовал дыхание. Я резко села и тут же застонала от боли. Поясница взорвалась болью, шея онемела, а в ушах громко зазвенело. Я попыталась встать, но ноги не слушались — слабые, ватные, они только подогнулись, и я рухнула обратно, больно ударившись локтем о пол.

Я попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Собрать все события по кусочкам. Руби… Она стояла у капельницы. Говорила что‑то спокойным, убаюкивающим голосом. Я уже не слушала — просто ждала, когда она уйдёт. Когда это всё закончится.

Вспышка. Мгновение. И — тьма.

Резкий обрыв, за которым не было ничего, кроме этого беззвучного ада.

Я сделала глубокий вдох, и лёгкие наполнились затхлым, спёртым воздухом. Здесь не было сквозняка или намёка на движение. Пространство было словно застывшее. Вакуум. Гроб?..

Тьма обволакивала — вязкая, непроницаемая, сгущённая до состояния смолы, что липла к коже, к мыслям, к самому дыханию. Я снова провела рукой перед лицом, надеясь уловить хоть малейший намёк на свет или реальность, на что‑то, что скажет: «Ты жива, Мэди». Но пальцы рассекали пустоту, и только слабый треск суставов нарушал эту бесконечную тишину.

Тишина… Она была не просто отсутствием звука — она была барьером, который отрезал меня от мира, прошлого и от само́й себя.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль — резкая, настоящая — на миг вырвала меня из оцепенения. Значит, я всё ещё была здесь. Всё ещё дышала. Но где? И почему?