Но за четыре года… За войну я забыла все правила грамматики. Всю школьную программу. Могла разобрать автомат с закрытыми глазами, но сочинение при поступлении в институт написала с детскими ошибками и почти без запятых. Спасли меня мои боевые награды — в институт приняли. Стала учиться. Читаю книги — и не понимаю, читаю стихи — и не понимаю. Я забыла эти слова…
По ночам преследовали кошмары: эсэсовцы, лай собак, последние крики… Умирая, человек часто что-то шепчет, это страшнее крика. Все ко мне возвращалось… Человека ведут на расстрел… В глазах у него страх… И видно, что он не верит, до последней минуты не верит. И любопытство тоже, и любопытство есть. Он стоит перед автоматом и в последнюю минуту закрывается руками. Лицо закрывает… По утрам моя голова распухала от крика….
Во время войны я не задумывалась, а тут стала думать. Прокручивать… Все это повторялось и повторялось… Я не спала… Врачи запретили мне учиться. Но девчонки — соседки по комнате в общежитии — сказали, чтобы забыла про врачей, и установили надо мной шефство. Каждый вечер они по очереди тащили меня в кино, на комедию. “Ты должна научиться смеяться. Много смеяться”. Хотела или нет — тащили. Комедий было мало, и каждую я смотрела по сто раз, раз сто — минимум. Первое время смеялась, как плакала…
Но кошмары отступили. Смогла учиться…»