– Нормально? Вы спрашиваете меня, нормально ли это? Да это, мать его, охрененно, как восьмое чудо света. Я… я даже не знаю, что сказать… Как это вообще вам в голову пришло? Как до такого можно додуматься? Я понимаю, что вам нужны деньги, но… честно говоря, не могу даже представить это в реальности. Пока не могу…

Ларин полистал журнал, дошел до страницы с исправленными отметками Успенского.

– Я вдруг подумал, что у нас в наличии есть куча компов, которые поставил папаша этого придурка, чтобы его сын закончил школу с золотой медалью, а потом поступил в престижный вуз. Грех этим не воспользоваться. Он думает, что имеет меня, но на самом деле это я его имею. – Глаза Ларина сузились, в них появился незнакомый Скокову жесткий блеск, который он замечал у друзей перед драками.

– Но… в конце концов кто‑то может заметить. Так ведь?

Ларин поднялся из‑за стола, подошел к окну, где встал рядом со Скоковым, нутром ощущая нервную дрожь, какая бывает перед началом очень важного дела. Наверное, примерно то же самое ощущал византийский полководец Флавий Велизарий в канун сражения с вождем варваров Тотилой, но он, Ларин, должен быть уверен в исходе битвы. Ларин взглянул на Скокова, лицо которого светилось решимостью.

– Это вряд ли, не заметят. Я неделю наблюдаю за показателями счетчиков, они расположены в техническом помещении. Для того чтобы электричество не слишком быстро крутилось, я купил пару неодимовых магнитов. Вечером поставим, утром снимем. В результате расход по счетчику за ночь будет не слишком отличаться от обычного. Главное, не забывать их снимать, потому что магниты хорошо видны.

– Как можно это не заметить, когда всё на виду. – Скоков встал со стула, подошел к стене, чтобы поправить ветку традесканции, которая слетела с деревянной планки, когда голубь задел ее крылом. – Святая голубка! – прошептал он. – Я занимался многими не вполне законными вещами, и в некоторых случаях совсем незаконными… Но чтобы такое…

– У тебя есть сомнения? Говори сразу, возможно, я что‑то не учел.

Скоков повернулся и в упор посмотрел на учителя.

– Получается, мы теперь напарники? Я не напрашиваюсь, конечно, если вы…

Ларин показал на дворника, сметающего брошенные окурки в аккуратную кучку, чтобы потом замести ее в жестяной совок с длинной ручкой, оканчивающейся круглой загогулиной.

– Видишь ли… Я хотел сделать все один, но подумал, что не справлюсь. Это ведь не улицу мести. Мне нужно поддерживать днем хотя бы видимость того, что я продолжаю заниматься репетиторством, мне придется продолжать вести уроки, проверять ваши долбаные тетради, ходить с вами на линейки, участвовать в школьных собраниях и все такое, понимаешь меня?

Скоков кивнул. «Он и половины не знает», – подумал Ларин.

– И я могу просто не справиться, не потянуть. В результате весь проект накроется. Этого не должно случиться никоим образом.

– Почему? Это так для вас важно?

Ларин вспомнил особняк Виктора и его новенький джип. Всё это, конечно, не предел мечтаний, не idea fix, не смысл его жизни. Да и вряд ли могло удовлетворить его как человека весьма далекого от мечты о золотом унитазе, но, глядя на увеличивающийся котлован рядом с хрущевкой, он думал, что в конце концов бездонная дыра поглотит их дом, семью, жизнь и все, что было ценного для него в этом мире. Поглотит без сожалений и следа, так исчезают целые здания, деревни, города, проваливаются в прошлое вместе с их обитателями, а на пустыре сначала появляется рекламный плакат, вырастает зеленый забор, внутри которого экскаваторы круглосуточно роют котлован, а после в кратчайшие сроки взмывает ввысь новая элитная многоэтажка, человеческий муравейник, в котором никто никого не знает и знать не хочет.

Проходит каких‑нибудь полгода или год, и от старых очертаний района не остается и следа. И если не хватит денег купить квартиру в новом доме, придется переехать куда‑нибудь подальше.

Он подумал, что Света и дети заслужили лучшего. Они надеются на него, молча сносят, когда он сидит и проверяет допоздна домашние задания, никто не говорит ему: пошел бы ты лучше охранником в торговый центр работать, работа не пыльная, а платят в пять раз больше.

– У меня личные причины, – ответил Ларин.

– Значит, бабло, – сказал Скоков и покачал головой. – Смотрите, Дмитрий Сергеевич. Бабло до добра не доведет. Будете сидеть на деньгах, как…

Ларин скривился, будто откусил стручок острого красного перца.

– Это ты Успенскому расскажи на перемене. Он тебя поймет. Если ты не готов, можешь идти, пока мы не увязли слишком глубоко. Сам понимаешь, затея не совсем законная, если нас поймают…

– Я с вами. Мне хочется увидеть, правильно ли я решил ту прогрессию на практике.

– Боюсь, до 2140 года мы не доживем. Хотя, кто знает. Доли пополам. Все по‑честному. Если захочешь выйти, я выкуплю твою долю. Больше никто.

Скоков задумался. Никогда раньше ему не приходилось решать столь взрослые задачи.

– Согласен. Но… почему я? С чего такая честь?

– Ты помог вернуть мне деньги за машину. Честно говоря… не знаю, что бы я делал. Только благодаря тебе Олег получит сегодня новый скейт.

– Ваш сын?

Ларин кивнул.

– Двенадцать лет. Хороший парень. Только я не слишком его балую.

– Может, и не стоит.

Ларин взглянул на Дениса и тут же отвел взгляд, чтобы тот не заметил промелькнувшее в глазах отчаяние.

– Я вообще никого не балую, с тех пор как родился, – сказал он.

– Заметно. – Скоков поднял рюкзак. – Когда мне быть? Позвоните вечером? У меня тренировка, завтра матч с одиннадцатым «А» по футболу.

– Вечером в десять я заступаю. Приходи к одиннадцати, к этому времени закончатся все секции в спортзале, буду закрывать школу.

– Хорошо. – Скоков повернул ключ, торчащий в замке, и открыл дверь класса. – Подойду в одиннадцать вечера. Если что, звоните.

Сделав шаг, он почти лоб в лоб столкнулся с завучем Надеждой Петровной. Она отшатнулась, железной хваткой схватив Дениса за рукав пиджака.

– Молодой человек! Позвольте спросить, куда вы летите? Разве меня так плохо видно?

Скоков хотел было вырвать руку, но в последний момент сообразил, что завуч вполне способна позвонить тетке на рабочий телефон, чтобы вызвать ту на профилактическую беседу. И он знал, что услышит Надежда Петровна в ответ, со всеми вытекающими последствиями. Комиссия по несовершеннолетним, органы опеки и, вполне вероятно, интернат.

Поэтому он сказал умоляющим тоном:

– Опаздываю на факультатив, Надежда Петровна, извините.

– Куда‑куда? – не поверила она своим ушам. – Скоков – на факультатив? Я думала, ты и слова такого не знаешь.

Он промолчал, решив не выдавать себя. Если сказать, обязательно проверит, какой факультатив, у какого учителя, по какому предмету.

– Ладно, иди. Только смотри под ноги, малышня вокруг, а ты несешься как кабан в посудной лавке…

– Слон же!

– Иди уже.

Она отпустила его локоть, и он тотчас исчез.

Комарова вошла в класс, оценивая царивший беспорядок, нанесенный голубем.

– Что тут у вас случилось, Дмитрий Сергеевич? Такое ощущение…

– Птица в окно влетела, – сказал он, отступая к доске. – Голубь.

– Голубь? – спросила она. – В окно?

Он кивнул.

– Проветривали помещение по физиологическим причинам. И тут…

Комарова подняла с пола томик Римана, поставила его на полку возле двери.

– Не слишком хорошая примета.

– Кому как, – ответил он на ее замечание.

Надежда Петровна прикрыла дверь. В наступившей тишине она спросила.

– Я хотела бы услышать от вас, вы правда собственной рукой исправили оценки Успенскому? Кто вас заставил это сделать? Песчинская? Или, быть может, папаша Успенский надавил? – Ее глаза пылали огнем, тонкие губы подрагивали от негодования. – Я знаю, что Вадим давал вам сто тысяч, но вы не взяли.

Ларин отступил на шаг. Он побаивался завуча, о ее принципиальности ходили легенды, ее уважали, боялись, и даже физрук, прежде чем открыть рот в учительской, обычно осматривал комнату – нет ли Комаровой поблизости.

– Надежда Петровна, его знания на самом деле оказались выше, чем я думал. По правде говоря, я специально принижал Успенского.

– Вы в своем уме, Ларин? Я понимаю, что рождение ребенка для вас сильный стресс… но не настолько же!

– В прекрасном уме, Надежда Петровна. Я просто ему завидовал. Поэтому и давал задачи с подвохом, которые заведомо не имеют решения.

Она хотела вдохнуть, но не смогла, воздух какими‑то неровными толчками вошел в нее и точно так же вышел, отчего завуч закашлялась, прикрыв рот бумажной салфеткой.

– Ларин, – сказала она. – Вы мне лжете. Вы слишком умный и слишком себя цените, чтобы дать втоптать честное имя в грязь.

– Тем не менее это так… простите, что не оправдал ваших ожиданий.

– И… – Теперь она смотрела на него как опытный врач смотрит на пациента. Или как на более опытного врача, когда оба знают диагноз, но остается один‑единственный шанс, что все это странная игра. – …И вы будете работать сторожем в ночную смену? Каждый день? Это же невозможно!

Ларин удивился, что она не ударила его по щеке.

– Надежда Петровна, если я скажу, только между нами, можно?

– Да, конечно… но…

– Мне не хватает денег. Банально и просто. Вы меня понимаете? Жена родила, а я не могу встретить ее из роддома. Мы живем в рассыпающемся доме на первом этаже, а напротив нас роют котлован для роскошного элитного жилья. Моя машина разваливается, я даже скейт ребенку не могу позволить.

– Ларин… понимаю вас, и… скорее всего, не могу дать вам совет. Все выкручиваются – уроки, консультации, репетиторство. Объясните – как? Как вы хотите заработать сторожем?

Он подошел, наклонился ближе к ее уху и что‑то прошептал.

Она повернула лицо к нему.

– Правда? Пожалуй, это я могу понять. На вас похоже, вы еще молодой и, безусловно, талантливый, поэтому написать книгу – отличная идея. Уж не знаю, как отнесется к вашей идее жена, да и не мое это дело, но, полагаю, вы с ней все обсудили. Это не меняет дело Успенского. Не знаю ваших истинных мотивов, но надеюсь, что они такие же благородные, как и те, что сподвигли вас на написание вашего произведения. Надеюсь, вы не считаете меня дурой?

– Боже упаси, Надежда Петровна.

– Тогда действуйте. И не думайте, что в связи с ночными сменами к вам будет какое‑то привилегированное отношение.

– Разумеется.

Она повернулась и пошла прочь. Несомненно, это была ее школа.