Слоган книги:

Когда никто не видел, он сам себе был вольным ветром. Тем ветром, который дует туда, куда указывает флюгер.

Отъезд

Каша лучше болтовни¹

Через два дня после сдачи ЕГЭ мать заявила, что с нее хватит. Настроена она была решительно. Семь лет ради Мишиного образования она мыкалась по съемным углам, бралась за любую работу, чтобы иметь лишнюю копейку и теперь, когда Миша окончил школу, она ни минуты больше не хочет оставаться в Питере. Она хочет вернуться в Моздок², где у них есть, пусть однокомнатная, зато собственная квартира. Она все понимает, Миша талант, но и он должен понять ее. У него еще все впереди, а ее жизнь проходит, уже почти прошла. Мать расплакалась. Ее взвинтили на работе. Вот что это за мечта, всхлипывая, повторяла она, – стать первым в мире великим чеченским пианистом? Махмуд Эсамбаев³ нашелся!

– Эсамбаев танцор, – угрюмо поправил Миша.

– Знаю! – крикнула мать. – А этот танцор, что ли будет оплачивать твою учебу в Консерватории? Ты же знаешь, у нас нет таких денег.

Миша знал это. И они поехали в Моздок, сразу после вечера выпускников и прощания со школой, друзьями и любимым городом, которое вышло очень грустным. Настоящее становилось прошлым, мимо окон проплывали огни. Это плыл город женщин, современных и свободных, привыкших во всем полагаться на себя; город свободных мужчин, давно привыкших, что на них никто больше не полагается. Город детей, воспитанных интернетом. Правда, мать обещала, что на следующий год он обязательно вернется и поступит в свою Консерваторию, она договорится с дядей Гусейном⁴, ее родным братом, он поможет деньгами.

Маленький прифронтовой осетинский город был полон военных, несмотря на длительное затишье в войне. Близость к Чечне делала гражданскую жизнь напряженной и тревожной. Красота Северного Кавказа была обманчивой и в любой момент могла смениться гарью пожарищ и черными плешинами сгоревших лугов. Через месяц из Петербурга пришел контейнер с вещами, помаленьку нажитыми за семь лет. Его любимый «STEINBERG»⁵ был цел и невредим, лишь длинная белая царапина на левом боку пианино говорила, что пришлось испытать инструменту в дороге.

Затем прошел год. Миша работал в магазине электроники, мать устроилась в привокзальное кафе. В свободное время Миша не отходил от инструмента, часами корпел над нотами сложнейших фортепианных произведений и доводил до белого каления соседей классической музыкой. Мать, которая раньше не была замечена им в особом религиозном рвении, стала носить хиджаб⁶ и соблюдать законы шариата. А в мае, когда он уже мысленно готовился к отъезду, пришло печальное известие из Чечни. Мишин дедушка, на которого мать тоже возлагала определенные материальные надежды, погиб, случайно подорвавшись на мине. И они поехали на похороны.

Дедушка

Каждый свою плешь чешет.

Это было старое кладбище, утопающее в густой, по пояс поднявшейся траве. По склону холма без всякого порядка тут и там торчали длинные узкие каменные стелы, украшенные сверху резными причудливыми островерхими крышами, что делало их похожими на ульи. Резьба по камню была здесь в чести испокон веку, но арабская вязь, украшавшая стелы, не отличалась особым разнообразием. «Аллах – велик Он и Славен» было написано на большинстве стел. Десять мужчин в невысоких кудрявых папахах и черных одеждах неподвижно стояли над двумя новыми захоронениями под густым синим небом, гордящимся своей синевой как новенький глупый эмалированный таз. Со дня похорон прошло уже семь дней, и скорбь постепенно слабела, уступая место традициям. Дядя Гусейн, высокий мужчина с лицом длинным и печальным, словно сошедший с картины Эль Греко⁷, которую Миша видел в Эрмитаже, пил водку в сторонке, никого не дожидаясь и всем своим видом показывая, что ему наплевать на осуждающие взгляды стариков. Он был крепким и жилистым, ему ничего не стоило раздавить в ладони два твердых грецких ореха, но выглядел он совсем потерянным. Мише стало жаль его, он подошел и сел рядом на соседний бугорок. Дядя покосился на него, но ничего не сказал.

– Твой дед погиб как герой, – нарушил молчание двоюродный брат дедушки, обращаясь к Мише по-русски, поскольку родной язык Миша понимал с пятого на десятое. – Думаешь, он случайно наступил на мину? Да он тут каждую тропинку как свои пять пальцев знал.

Это было для Миши новостью. Старики важно закивали, соглашаясь, что Мишин дед герой.

– Пришли к нему ночью, вооруженные. Свои же, чеченцы, человек двадцать и с ними двое русских в камуфляже. У них была карта с отмеченной базой, где хранится наше оружие, только дорогу в лесу они не знали, им нужен был проводник. Прихватили на всякий случай заложником маленького Ваху и пошли.

– И отец вывел их на минное поле, – с горьким смешком добавил Гусейн. – Сказал, чтобы шли за ним след в след, завел в самую середину и наступил на мину. Никто не ушел… и Ваха тоже.

Голос его захлебнулся, сломался и стал лающим, словно он выгонял его из глотки палкой, как гонят со двора приблудную собаку. Ваха был его сыном.

– Наверное, он надеялся, что Ваха уцелеет, догадается лечь на землю и не двигаться, а он побежал, – возразил двоюродный дедушкин брат. – Ну и конечно наступил.

– Десять лет ему было!

– На все воля Аллаха.

Дядя Гусейн зло сверкнул глазами, но ничего не ответил. С тех пор как погибла жена, они с Вахой остались одни на свете, теперь не стало и Вахи.

– Русские пришли, русские уйдут, – задумчиво вздохнул кто-то из стариков. – А как мы потом будем друг другу в глаза смотреть?

– Пойдем, Миша! – дядя Гусейн поднялся и пошел вниз по склону, раздвигая руками высокую сочную траву. Старики стояли и смотрели, как они с Мишей словно плывут по полю в сторону аула. Прекрасный был день. Синее небо сверкало эмалью. В нем не было ни единого облачка.

Дядя Гусейн

Станешь гордой овцой, а волки тут как тут.

Уже больше недели дядя Гусейн не входил в дом отца, как бабушка ни плакала и ни уговаривала. Ел во дворе, спал на сеновале. Из окна Миша наблюдал, как бабушка выносила ему скатку из подушки и одеяла. Ночи были сырыми и от одеяла с подушкой он не отказывался.

– Мам, можно я сегодня переночую с дядей Гусейном на сеновале? – попросил Миша, отходя от окна.

– Постель возьми, – коротко буркнула она. У нее опять не было настроения.

Миша выскочил за дверь и побежал к сараю. Дядя уже устраивался на ночлег. Племяннику он не обрадовался, но взгляд его потеплел. Они долго смотрели на звезды. Таких огромных ярких звезд Миша никогда еще не видел. В Питере небо было всегда или в тучах, или засвечено огнем реклам.

– Нравится тебе здесь, Миша?

– Здесь очень красиво, дядя Гусейн, – искренне ответил Миша.

– Смотри, смотри, это твоя земля. Родина, которую у нас хотят отнять.

Миша уже пытался думать об этом. Но когда он пытался думать об этом, перед глазами у него как живой вставал Питер, любимые места, школа, друзья, знакомые девчонки. Даже магазин, где кассиром работала его мать.

– Дядя, а кто виноват в этой войне? – спросил он.

Дядя долго молчал и думал, потом нехотя ответил:

– Джохар⁸, наверное. Тогда все уходили из Союза и Чечню тоже практически отпустили. Нам нужно было проявить мудрость, расстаться по-братски, а мы угрожали дойти до Москвы. Нельзя пинать спящую собаку и рассчитывать на то, что она, проснувшись, тебя не укусит. Нас охватила эйфория безнаказанной свободы. Нами двигала обида. Но Джохар неправильно рассчитал свои силы. Наверное, он хотел остаться в истории настоящим освободителем нашего народа, вторым Шамилем⁹, ради этого, уходя, он решил плюнуть вслед.

Он вдруг стал горячиться и рубить рукой.

– Мы никого к себе не звали, а к нам пришли с оружием! Видел карту России? А Ичкерию¹⁰ на ней сумел разглядеть? У них свои земли пустуют и заброшены, а им понадобился наш маленький ухоженный клочок! Знаешь, сколько нас погибло во время депортации¹¹?

– Дядя Гусейн, а чеченцы тогда действительно были за немцев?

– Нет, конечно! – рассмеялся дядя Гусейн. – Ну, ты как маленький, ей-богу! Чеченцы всегда были сами за себя.

– Но они бы обрадовались, если бы фашисты победили и освободили нас от русских?

Он опять надолго замолчал. Потом ответил честно:

– Обрадовались бы. Сами ведь мы справиться не могли.

– Значит, пока все другие народы геройски сражались на фронте, мы сидели и ждали, когда победят фашисты?¹²

– Мы не сочувствовали фашизму. Просто это был единственный на тот момент способ выйти из состава России.

– Значит, нас правильно депортировали?

– Детский у нас какой-то разговор получился, – сдержанно заметил дядя Гусейн и стал смотреть в звездное небо. – Правильно, не правильно. Мы просто хотим быть свободными. Хотим свое государство. Это трудно понять? Это преступление?

Это не было преступлением. По Мишиному глупому мнению, разница была лишь в средствах, по мнению дяди, все средства были хороши. Миша зашуршал соломой, устраиваясь поудобнее. Разговор нужно было обдумать. В этот момент дядю тихо посвистели из-за забора.

– Спи, Миша, я быстро! Меня не дожидайся.

Он ловко соскочил по приставленной лестнице на земляной пол сарая и выскользнул за дверь. Миша подполз к щелястой стенке, сбитой из кривых черных досок, напряг глаза и навострил уши. Смутный силуэт через забор передал дяде какой-то сверток и они, сблизив головы, о чем-то пошептались. Затем разошлись.

– Шприцы не забыл? – довольно громко крикнул дядя.

– Все там.

Дядя пошел в огород. Миша смотрел ему вслед, пока еще мог что-то различить.

«Чехи»¹³

Пришедший незваным, ушел несытым.

Утром к дому подъехал внедорожник. Несколько бородатых парней с отважными лицами вышли из него и, почтительно поздоровавшись с бабушкой через низкий забор, лениво закурили. У двоих за левыми плечами дулами вниз висели калаши¹⁴, которые они и не думали скрывать. Дядя Гусейн вышел к ним и поздоровался со всеми за руку.

– Миша, поедем со мной на базу? – ласково спросил он, вернувшись во двор. – Отдохнем пару дней в горах, шашлыки поедим. Покажу тебе наше хозяйство, познакомлю с ребятами.

– Не знаю, как мама, – заколебался Миша, который не очень любил неизвестность и не испытывал ни малейшей потребности с кем-то знакомиться. Эти ребята с калашами, сидящие на корточках возле машины, на его взгляд были слишком крутыми для него. – Нам вообще-то пора уже ехать домой.

– Да мать в курсе. Еще вчера с ней решили, – отмахнулся от его отговорок дядя.

Зачем тогда спрашивать, если все решили без него, с раздражением подумал Миша.

В течение часа во внедорожник и еще в три подъехавшие к дому легковые машины грузили продукты, в основном мешки с мукой и коробки с консервами. Вооруженных людей было много, половина – из их родного аула, которых Миша уже узнавал в лицо. Дядю Гусейна они называли амиром¹⁵. Пока он прощался с мамой и бабушкой и слушал их напутствия, погрузку закончили. У Миши тоскливо сжималось сердце, но он не смел при всех показаться слабаком. Мать слишком крепко обняла его на прощание. Лица у них с бабушкой были такие… как у спартанских матерей, которые, провожая сыновей на смертный бой, говорят им: «Со щитом или на щите»¹⁶. Они выехали. Парни что-то кричали односельчанам в открытые окна, ревели моторы, стелилась по полю пыль – Миша молчал. Ради него никто тут не собирался говорить по-русски.

Добирались до места несколько часов. Горы утопали в густой буйной растительности. Сначала ехали, потом шли пешком, оставив в кустах спрятанные легковушки, которые уже не осиливали подъем. Внедорожник сделал три рейса вверх и вниз, перевозя продукты, пока они по лесному бурелому дошли до места, к которому стремились. Три низких просторных блиндажа, обложенных бревнами и густо закиданных сверху дерном, почти равнялись с землей, и обнаружить их непосвященному человеку было практически невозможно. Измотанный непривычно тяжелой дорогой Миша не заметил ни пустующих окопов на подступах к базе, ни секрета¹⁷ с тщательно спрятанным под брезент пулеметом, мимо которого они прошли. Ему хотелось упасть где-нибудь под кустом и немного отлежаться.

– Если приспичит в туалет, дальше, чем на тридцать метров от базы не отходи, – предупредил его дядя Гусейн, останавливаясь у землянок. – Там кругом наши мины понатыканы.