Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Бездумное былое

Добавить в мои книги
31 уже добавили
Оценка читателей
4.6
Написать рецензию
  • countymayo
    countymayo
    Оценка:
    39

    Ещё одни мемуары, закрывая которые, невольно жалеешь, что у России нет почтового адреса. Так и хочется забежать по морозцу на почту, потоптаться в очереди и отбить любимой Родине телеграмму: Поздравляю талантливым прозаиком вскл. Не сомневаюсь, что новые поколения будут так же тянуться к "Бездумному былому" в трудное время, как моя мама или я - к "Былому и думам" Герцена. Ради встречи с мудрым собеседником. И пусть декларируемая бездумность не вводит нас в заблуждение! По-настоящему интересным бездумное счастье становится, только когда его впоследствии хорошенько обдумаешь. Почему-то хочется добавить: на трезвую голову...

    ...Учеба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. “Застолье” было бы словом совсем иного стилевого регистра – стол имелся далеко не всегда. В какой нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей ядовитой манере: “Сейчас внесут трубки” или “Где наша еще не пропадала?”

    Где только эта самая "наша" ни пропадала! В возвышенной тиши библиотек. В гаме студенческого буфета. В памирской горной глухомани, недалеко от кишлака с говорящим названием Постакан. По баракам, сторожкам и дворницким с проваливающимся полом. В нейрохирургии под капельницей. За книгой. Особенно за книгой. На прогулке с собакой на пустыре.

    Мне не было пяти лет, когда мать на сносях спросила: “Ты кого хочешь – брата или сестру?” – “Бульдозера”, – ответил я, имея в виду бульдога...

    Я не люблю заезженного цитирования, превратившего "ты навсегда в ответе за тех, кого приручил" в потасканную безответственную фразишку. Но у Гандлевского этот взаимный "ответ" ощущается в каждой строчке, в каждом словечке, будь то стихи или проза. Хозяева отвечают за собак, тревожно и любовно, и такая же тревога и любовь в молчаливых душах собак. Друзья отвечают друг за друга, хоть и показалось бы им неловко в этом признаться, слишком высокопарно, и с шутками- прибаутками строят ночью девяносто третьего баррикаду из подручного мусора:

    “Кто идет?” – крикнули, как в кино, с нашей стороны. “Свои!” – послышалось в ответ, и на меня повеяло бредятиной гражданской войны: какие свои, кому свои?.. Потом я устал и сел покурить на бочку, как оказалось – с бензином...

    Какие свои, кому свои? Сергей Маркович, исследуя фамильные корни, отыскал в соловецких архивах единственное упоминание сгинувшего прадедушки: Справляли Пасху в священнической роте. У Александра Орлова нашлась банка шпрот. Представить-то себе ту Пасху, те шпроты. О, наш отчаянный поиск своих! Можешь ли ты не свернуть в семью: бурную, шумную, счастливую, бессчастную, тяжёлую и до боли, до отвращения родную, когда любая ссора разыгрывается предсказуемо, точно по нотам, и все галдят, выкрикивают вздорные претензии, потому что чувствуют: вот приближается м о л ч а н и е.

    Иногда мама снится мне: то мы разговариваем и мне надо скрыть от нее, что она мертва; то оказывается, что она где-то там жива все эти годы, а я по сердечной черствости забываю навестить ее. После таких снов я полдня не могу прийти в себя.

    Уважаемая Россия! Поздравляю Вас с превосходной книгой прозы.

    Читать полностью
  • laisse
    laisse
    Оценка:
    22

    Удивительно.
    Простая короткая книжечка ни о чем. Ну родился в такой-то семье жил, жил там-то, рос так-то, имел собаку и велосипед. Поступил в университет, дружил с алкоголиками, любил девочку Любу и писал стихи.
    Каждый может рассказать о себе что-то подобное; это самая простая литература для начинающих. Беспроигрышный вариант, чего.
    Но вот от некоторых воспоминаний сводит челюсть зевотой, кажется, что человек прожил ужасно скучную жизнь. А от некоторых - таких же скучных! - все переворачивается внутри.
    Он говорит совсем простые вещи, но иногда ты не можешь отдышаться, как будто тебя ударили под дых.
    Перед таким мастерством, без позы, без заигрывания, без прикрас, я стою молча.
    Снимаю шляпу.

  • matiush4388
    matiush4388
    Оценка:
    19
    Годув 70-м приятель, далее моего продвинувшийся по стезе порока, дал мне затянуться раз-другой казбечиной с анашой и спросил через несколько минут:
    - Ну, как?
    - Ничего не чувствую, -ответил я со стыдом.
    - Нормально, это кайф такой, -сказал мой растлитель.

    Ничего не чувствую. Хотя это очень своеобразный кайф, от такой книги не охмелеешь, но и не потеряешь ничего и даже приобретешь. Из серии книг "мой век", где описаны и времена и нравы и сборища и пьянки, а главное люди. Серия для извращенных любителей собирать картинки из кусков, Гандлевский написал про Льва Лосева, Вайля, Пригова. Кто -нибудь написал свои мемуары про этих же и про него. И так кусками восприятие разных людей, там и упоминания про Бродского, Довлатова. Куда без них. Такая обычная мемуарная книга про дизнь и друзей. Очень миниатюрная, как исповедь в очереди за хлебом, когда человек вдруг рассказывает свою жизнь. Да и сам Гандлевский говорит, что от частых рассказов другим о жизни, что- то сглаживается фантазией и становится менее правдивым и более литературным. Тем более Гандлевский лирик, лирик -любитель митингов.
    Про Пригова мне понравилось, там он прям такой волевой мутант, как из терминатора, жидкий метал, подстроился в итоге под дух времени. От чего Гандлевский от него отвернулся я не помню, с Вайлем понятно, осмеял Пушкина пошел в игнор. А потом и умер вообще.
    Вообще, в этой книге почти все умерли. О смерти случайно не забудешь.
    вот лично мне не дано будет такую книгу написать, ну кого я знаю? А никого. А про жизнь что толку рассказывать, если ты никого не знал и к Лосеву домой не ездил, не перелезал через его заборы. Прям чувствую как жизнь моя обнуляется. Никакого духа времени во мне не живет, даже какого-нибудь бемовского духа тоже нет.
    Так что вообще грустная книга.

    До колючих седин доживу
    И тогда извлеку понемножку
    Сотню тысяч своих дежавю
    Из расколотой глиняной кошки.
    Народился и вырос большой,
    Зубы резались, голос ломался,
    Но зачем-то явился душой
    Неприкаянный облик романса.
    Для чего-то на оклик ничей
    Зазывала бездомная сила
    И крутила, крутила, крутила
    Черно-белую ленту ночей.
    Эта участь – нельзя интересней.
    Горе, я ли в твои ворота
    Не ломился с юродивой песней,
    Полоумною песней у рта!
    Читать полностью
  • bookeanarium
    bookeanarium
    Оценка:
    15

    Как можно отказаться от чтения книги, рекомендованной Петром Вайлем? Тем более, с «трогательным добряком Петей Вайлем» Сергея Гандлевского связывает не один год приятельских отношений, даже фраза такая звучит «мне было с ним на удивление легко и покойно, как в домашнем халате». Приятельствовал и с другими знаменитыми литераторами: Дмитрием Приговым, Львом Лосевым, Евгением Рейном, был одним из учителей Маши Гессен и ещё вереницы имён. Язык у автора (поэта и писателя) примечательный, сейчас так уже почти не пишут: «Вероятность того, что переводчик вручную и старательно воспроизведет однократное счастливое стечение языковых обстоятельств, исчезающе мала. Поэтому сильных переводных стихотворений на порядок меньше, чем оригинальных».

    Вся книга – о богеме из литературной среды. Сначала, как водится в советское время с инакомыслящими и околодиссиденсткими, - работа сторожем и поэтические попойки, затем знакомство с отличными и значительными, и вот уже не успеваешь заметить, как сам бронзовеешь, а старые товарищи умирают один за другим. И минувшие сорок лет взрослой жизни оказываются не такими уж смелыми и поспешными, хотя истекли довольно внезапно. Гандлевский пишет эти заметки «вплотную к шестидесяти», когда круг жизни если и не замкнут вполне, то почти очерчен и на носу старость. Есть много историй, которыми можно поделиться.

    «Если называть вещи своими именами, учёба приняла форму самого кромешного национального пьянства, чуть не сказал застолья. «Застолье» было бы словом совсем иного стилевого регистра – стол имелся далеко не всегда. В какой-нибудь грязной сторожке, подворотне или котельной, опорожнив стакан омерзительного пойла, Цветков мог сказать в своей языковой манере: «сейчас внесут трубки».
    Читать полностью
  • Artevlada
    Artevlada
    Оценка:
    12
    «Мне кажется, что сейчас всплеск мемуарного жанра объясняется в первую очередь тем, что исторические эпохи расходятся, как льдины. Мы жили в незыблемом мире. Почти ни у кого из нас не хватало воображения на то, чтобы представить себе, как запросто такая твердыня посыплется. Общаясь с людьми ваших лет или моложе, я нередко невежливо спрашиваю, какого человек года рождения. Даже женщин. Чтобы я понимал: они застали ту эру или не застали, понятны им мои шутки и аллюзии или нет».
    Сергей Гандлевский

    Да, Сергей Маркович! Мне понятны Ваши шутки и аллюзии, потому что мы – ровесники, потому что на 160 страницах Ваших мемуаров очень точно воспроизведена жизнь нашего поколения, большой промежуток времени, который описан скупыми фразами, в которых нет ничего лишнего, и каждая из них на вес золота. Как верно сказано про дипломатию, которую мы постигали в детстве, слушая политическую «крамолу» в семье и совершенно противоположные лозунги и призывы в школе. Как точно подмечено наше состояние в начале 90-х, когда мы ждали перемен и «было этакое многомесячное карнавальное настроение, точно нам в кровь подмешали газировку». Как бережно и интересно описываете Вы свою дружбу с Петром Вайлем, Дмитрием Приговым, Львом Лосевым, Александром Сопровским. Вы никого не осуждаете, не клеймите. Все просто, ясно, но как-то очень грустно.

    Читать полностью