quiz_vacation

Рецензии и отзывы на Дождь в Париже

Читайте в приложениях:
382 уже добавили
Оценка читателей
4.0
Написать рецензию
  • Anutavn
    Anutavn
    Оценка:
    38

    Очень ждала новой книги Сенчина, к его Елтышевым до сих пор периодически мысленно возвращающеюсь. Много надежд возлагала, но в процессе чтения немного поутихла.
    Главный герой Андрей Топкин, молодой человек чьё детство и юность пришлись на 80—90, приезжает в Париж и вспоминает свою жизнь. Вот собственно и все о сюжете как таковом.
    Если вы ждёте от книги с таким красивым названием, такое же красивое содержание, посыпьте себе голову пеплом, Парижа тут практически и нет. Лично я не ждала никакой романтики от книги, хотя бы потому что убедилась на собственном опыте, что современная Парижская романтика это красивый миф не более. Но тем не менее хотелось какой то атмосферы, ностальгия героя объяснима, но непонятно откуда она берётся. Камамбер, кальвадос, пастис неплохо конечно для первого раза, но закрадывается впечатление что не был Сенчин сам в Париже, да и не понятно почему он вообще отправил туда своего героя с таким же успехом это могло быть Токио, Рекьявик, Ростов-на-дону, да любая деревня в конце концов.
    Первую треть книги, Андрея Топкина крутит от своих же подростковых спермостраданиях и эти «набухшие члены и липкую тёплую жидкость» читать в какой то момент становится утомительно, ещё чуть чуть и Сенчин скатится в обыкновенную пошлятину. Но вот герой взрослеет, а тем временем в Росси случается перестройка и начинаются 90-ые в которых кто то процветает, кто то выживает, а кто то бежит из страны.
    И тут в голове начинают возникать параллели с Виктором Служкиным, тем самым, что пропил свой глобус. Чувствительные барышни, нежившие в то время или жившие в столичных городах в окружении элиты, могут возмущаться что книга эта грязь, а Служкин мерзкий тип. Но хотим мы этого или нет, а он реальный герой того времени. Андрей Топкин герой Сенчина, это такая light версия Виктора Служкина. Пьёт он меньше, работает вроде больше, но если Служкин бунтарь и его воротит от происходящего, то Топкин плывет мирно по течению «а че, квартира есть зарплаты хватает» и правда а что ещё нужно для жизненного счастья? Вот он современный русский человек, во всей красе. Довольствуется минимум, смиряется со всем виденным и слышанным, ну а как же иначе, зря болтать не будут и даже, если где то возникают мысли или сомнения, то это самое течение их быстренько уносит к другому берегу, нам и так здесь не плохо на диванчике под телевизорчик, ага.
    И там где вначале казалось, Сенчин вместе с Топкиным ностальгирует по молодости, по временам сейшенов местных рок групп, трагического уход из жизни Курта Кобейна, когда запретная литература становится наконец доступной, то к концу книги отчетливо понимаешь, что все таки не симпатизирует автор своему герою, а с горечью описывает представителя современной России.
    А финал, объясняет наконец то почему Париж, ведь даже там идут дожди, а топкины, всегда найдут оправдание своей лени и бездеятельности.

    Читать полностью
  • iri-sa
    iri-sa
    Оценка:
    27

    Тот самый случай, когда книгу я выбрала по названию. Хотелось какой-то романтики, французских "приключений" что ли... Аннотацию прочла уже когда начала слушать , поняла, что это не моя книга или же совсем не мой автор.
    В качестве предисловия: сразу же вспомнила детство, когда у подружки к старшим братьям приходили друзья, как раз того возраста, как автор. Потом вспомнилась юность, я - взрослая девушка, на меня заглядываются молодые мужчины... Но пообщавшись с этим возрастом я понимала, что нас разделяет пропасть! Навязывание интересов и вкусов мне были не интересны, т.к. у меня были уже свои. И как раз с этой книгой возникли те же самые ощущения... НЕ МОЁ!

    О чём она? ГГ - современный Обломов. И не важно, сколько жён у него было, ни одна ему не ровня. Не встретил он такую же, как он. Ни к чему не стремится в своей жизни, живёт себе, не думая ни о ком. Ему хорошо - и ладно!
    Интересно было узнать про Туву/Тыву, раньше никогда о ней ничего не читала.
    Конечно, в книге есть и плюсы, например, описания местного колорита, природы.

    Стоило ли ехать в Париж на несколько дней, чтобы заняться самокопанием? И для чего оно было, если человек всё равно бы ничего не стал менять в своей жизни.

    У автора и книги есть поклонники, но, как говорится, каждому своё. О вкусах не спорят.

    Читать полностью
  • gulbene
    gulbene
    Оценка:
    13

    О Романе Сенчине я, до недавнего времени, - ни сном... Но, как и всё в этой жизни, - дело случая. Заскочил как-то на минутку-другую на «Лайвлиб». Открыл раздел рецензиий и, чуть ли не сразу, попал на рецензию на «Дождь в Париже». И она зацепила. Да и как не зацепить, когда читаешь вот такое;
    Эту книгу - замечательную, хоть и предсказуемую - можно читать, как учебник новейшей истории…

    Правда, о самом герое этого романа рецензенты, как-то не особо:
    Может быть, Роман Сенчин пытался изобразить какого-то особого патриота Кызыла, а получился обыкновенный ленивец, ...что растекся по дивану жирным пятном.
    Или:
    ГГ - современный Обломов. ...Ни к чему не стремится в своей жизни, живёт себе, не думая ни о ком. Ему хорошо - и ладно!

    В общем, вывод примерно такой: роман, конечно, классный, но его главный герой, если не полный отстой, то что-то, очень близкое к тому. Не, скажу, что стало обидно за ещё незнакомого мне тогда Андрея Топкина, но... Как-то захотелось разобраться: да что это за чудо-юдо такое, очечественного разлива?! Замечательная книга при отнюдь не замечательном герое.
    Вот я и поплелся на «Озон». Сделал заказ. Получил его в сжатые сроки и прочитал «Дождь в Париже». И если с первым утверждением - «замечательная книга» - согласен на все двести процентов, то... Со вторым, что главный герой - современный Обломов, готов поспорить. Но... Обо все по порядку.
    Да, роман — замечательный. Хотя, не исключаю и того, что я, в данном случае, лицо заинтересованное. Потому как «Дождь в Париже» не об Андрее Топкине. Он — обо мне. Да это я. Я собирал марки. И не только я! Полкласса их собирали. Кто-то — всё подряд, а кто-то - «флору и фауну». Или «искусство». Или «космос». И во Дворец пионеров мы...
    Да-да, вот так — гораздо правильнее. Не «я». «МЫ»! Помните знаменитое, Владимира Семеновича? О том, как он пел свою «Охоту на волков» «большим людям»: «О нас о всех, какие, к черту, волки!».
    Вот-вот. И я о том же самом. Этот роман не об Андрее Топкине. И, тем более, не обо мне. Он о нашем поколении, родившихся в 60-х — первой половине 70-х.
    Это мы — собирали марки, занимались фотоделом, всем классом ходили покататься на лифте первой в городе девятиэтажки... Только у меня это было не в Кызыле. А в Воркуте. У кого-то, в другом, для него - не менее родном городе, чем Кызыл был для Андрея, а для меня — Воркута.
    Всё то, о чем Андрей вспоминает эти пять дней в сером, промозглом и дождливом Париже, было в жизни каждого из нас. Естественно, со своими модификациями. Ну, я, например, пропустил бум видеосалонов. У меня в конце 80-х как раз мои родились. Сначала старший, а через год с небольшим после него — младшая. А в магазинах — шаром. А если что-то выбросят, то: «По бутылке молока в одни руки!». И паспорт, где - «Вот, посмотри, двое, которым это молоко нужно!» - не помогал. В общем, приходилось крутиться. Не до видеосалонов было.
    Но всё, описанное в книге, - моё. НАШЕ. Всех тех, кто входил в жизнь... Кто-то — сразу после школы, кто-то после института, кто-то после армии. Но все входили в жизнь, с той шкалой ценностей и системой координат, которые школа, институт, армия, выполняя социальный заказ общества, сформировали в нас, вбили, как стальной стержень, на котором потом должно было закрепиться всё — семья, работа. И прочая, прочая...
    А этот стержень вдруг взял и оказался... «голым»! И рухнуло всё. Начиная со страны, где мы родились, и заканчивая той системой координат, которой было принято руководствоваться в прежней жизни. Всё... Всё в один момент взяло и... Рухнуло.
    Поэтому ошибочка тут вышла! Не Обломов герой этого романа Сенчина. И сранивать его, на мой взгляд, нужно с героем иного нашего классика. Михаила Юрьевича. Помните о «Герое нашего времени»?! Да-да, я о Григории Александровиче Печорине.
    Сейчас, наверное, мало кто помнит о неистовом Виссарионе. А мы именно по нему разбирали образ Печорина в школе. Так вот, он считал, что Печорин, не что иное, как отражение трагедии «передовых людей» 40-х годов XIX столетия, которым, после «оттепели» относительно либерального правления Александра I, не было места в России времен его младшего брата. Не знаю, может сейчас эти периоды в истории нашей страны трактуются современными учеными и исследователями как-то по иному, но в мои школьные годы Печорин был воплощением пусть и умных, образованных, но не нужных стране людей.
    Примерно такими же стал Андрей Топкин и значительная часть нашего поколения. Нет, конечно, можно было отбросить в сторону ставшей в начале 90-х сразу ненужной шелуху советского социалистического воспитания и с головой нырять в этот неизвестно откуда свалившийся на нас капитализм. И многие так и сделали. Вернее, вынуждены были так сделать, потеряв работу на кормившем их до того заводе, фабрике или уходя из института, где зарплату не выдавали уже полгода. Сделали и взяли в руки огромные клетчатые сумки «мечта оккупанта», чтобы с той или иной периодичностью ездить за товаром на оптовые базы Москвы, Питера, в Турцию, Польшу, Китай.
    Но для чего сделали? Для того, чтобы лет через 10-15 им всем сказали: «Эй, мелочь пузатая. Встали, подвинулись. Не слишком ли теплые места на тех предприятиях и производствах, что вы за это время создали? У нас тут, понимаешь ли, вертикаль власти. А потому теперь в экономике основное место займут Газпром, РАО ЕЭС и другие «толстяки». Которыми управлять гораздо легче, чем вашей разнородной и многочисленной массой. Встали, подвинулись. Уступили свои, пОтом и ещё большим пОтом созданные теплые местечки. Всем всё понятно?!».
    Конечно, понятно. И Андрей всё это видит и понимает. На многочисленных примерах своего бывшего одноклассника Пахи Бахарева, совхоза «Пламя революции», родных его третьей супруги Алины — Шаталовых. Которые вдруг решили, что если дело не пошло здесь, в Кызыле, оно пойдет где-то там, за синими горами, широкими полями и дремучими лесами, в неведомом доселе ни им, ни многочисленным поколениям их тувинских предков, что лежат на разных кладбищах Кызыла. Где-то там, в городе Бобров Воронежской области.
    Наивные. Видимо, до переезда не попадался им на глаза роман «Хуррамабад» уже другого современного российского писателя Андрея Волоса. Вот там, старый Васильич — герой главы-пунктира «Чужой» — говорит уезжающему куда-то в неведомую Россию Дубровину:

    «Ты приедешь — там все чужое! Понимаешь? Ты ведь даже представить себе не можешь, насколько там все чужое! Воздух! Трава! Небо! Люди! Все!.. Пойми! Там у воды другой вкус, у земли другой запах! Ты там сойдешь с ума, вот что я тебе скажу… Я тебе точно говорю! Пойми, здесь все кругом — свое, родное!.. А там кем будешь?!»

    Кем там будешь?.. Чужим… Чужим и ненужным. И, скорее всего, это понимает Андрей, когда отец уговаривает его переехать в Эстонию, где они с матерью и младшей сестрой Топкина живут уже без малого два десятка лет. Но это, всё-таки Эстония. Другая страна. И в ней оказаться чужим и ненужным, если и не вполне естественно, то ожидаемо. Но оказаться чужим и ненужным в своей стране... Это уже трагедия. И Топкин, может, и не осознает это умом, но, похоже, внутренне, подсознательно - чувствует. И, несмотря на то, что большая часть его друзей, знакомых, родных (отец, мать, младшая сестра, родители его первой жены — Ковецкие, родители его второй супруги — Женечки — и она сама, родные третьей супруги...), уезжает из Тувы, он продолжает жить в Кызыле. Потому что если не понимает, то чувствует — вот его Родина. В иных местах, даже в том же Боброве, он будет чужим и ненужным.
    И в этом, как на мой взгляд, его героизм. Самый настоящий. Без каких-либо подтекстов или кавычек. Андрей Топкин — самый настоящий герой нашего времени.
    Да, он не увидел Лувра или Фонтенбло. Не поднялся на смотровую площадку Эйфелевой башни. Потому что они оказались ему не нужны. Вернее, не столь важны, как те пять дней, что большей частью он провел в номере парижской гостиницы. Благодаря им у него появилась жизненная пауза, свободная от работы и повседневных забот. И за это время он не только многое вспомнил, но и кое-что понял. Например, вот это:

    «Мы нигде, кроме как тут (в Кызыле, в Туве), не сможем нормально жить, нам везде будет хреново»

    . А потому он, Андрей Топкин

    «ДОЛЖЕН жить здесь, ДОЛЖЕН держаться за эту землю»

    . Потому что она для него — РОДНАЯ.
    И именно поэтому после того, как он нашел загранпаспорт, для него не важно, что из вещей в этой спешке отъездных сборов он бросит в сумку, а что навсегда останется в чужом гостиничном номере. Без паспорта невозможно вернуться. Всё остальное, с этой точки зрения, - мелочи. О которых и думать не стоит. Ведь главное — это полоска огоньков Кызыла, вытянувшегося по обоим берегам Иртыша. И когда, в сумерках, их увидишь с вершины последнего перевала

    «...в горле начинает кипеть. Не горьким, как бывает, когда обидят, а сладковатым, словно в предвкушении счастья».

    Счастье, оно здесь, в том месте, где ты родился или вырос. Здесь, а не где-то там, за тысячи и тысячи километров от него. Андрей Топкин это понял. И, наверное, это в его парижской поездке - главное.

    Читать полностью
  • AnatolijStrahov
    AnatolijStrahov
    Оценка:
    3

    Если автору не о чем написать роман, а написать всё-таки нужно, есть отличный выход: придумать рефлексирующего неудачника, одинокого, тоскующего, вспоминающего своё прошлое, ушедшую молодость, бросивших его женщин, несбывшиеся надежды юности. Далее – описать счастливое советское прошлое, несчастное постсоветское прошлое, беспросветное постпостсоветское настоящее. А чтобы роман хоть как-нибудь выделялся из общей массы подобной литературы, автору следует придумать какую-нибудь «фишечку». Например, отправить рефлексирующего героя на Луну. На худой конец – в Париж.
    Именно так и поступает Сенчин, потому как многообещающее название книги необходимо исключительно для привлечения – нет, не читателя – покупателя. Парижу в романе как бы и нет, от Парижу во всей книге – только «бонжур», «бонжур», «бонжур», звучащее повсюду, куда бы герой ни сунулся. А суётся он или в супермаркет, или в кафе, потому как если в Париже дождь, то остаётся герою только одно: пить и рефлексировать. А читателю-покупателю – терпеть нудного героя и однообразное повествование. Однообразное, потому что на протяжении всей книги Сенчин использует один и тот же приём: главка начинается с краткого описания пребывания героя в Париже, потом следует переход типа «попробовал французской выпивки, а вот раньше выпивка была...» или «в парижском кафе почему-то вспомнился фильм «Жилец», а фильм этот Андрей посмотрел...», после чего идёт очередная порция воспоминаний. И так – всю книгу, раз сорок-пятьдесят. С непрошибаемым занудством автор всё применяет и использует, использует и применяет этот сюжетный ход, словно мантру бубнит. Так что к середине книги возникает чувство читательско-покупательской обречённости. Но ещё раньше перестаёшь верить автору.
    Ну не верится в то, что впервые выехавший в Париж герой будет без просыху пить в номере и неприкаянно слоняться по улицам. С чего бы это на человека, бросившего привычную рутину и поехавшего развеяться, должны навалиться тягостные воспоминания?.. Не верится, что в том пьяно-сомнамбулическом состоянии, в которое погрузил героя Сенчин, память человека способна так продуктивно работать, что сам герой за пять дней навспоминал аж на целую увесистую книгу.
    С прошлым горе-героя тоже много странного. Если он неудачник, то почему так легко добивается женщин? Три жены и мимолётных связей без счёта – не многовато ли для такого вялого во всём остальном мужчины? А если после унизительного развода с первой женой он преодолевает психологический кризис и становится вполне успешным продавцом-консультантом в престижном салоне одежды и аксессуаров, то зачем ему увольняться из салона и идти работать в пункт проката байдарок? Ради очередного сюжетного поворота, который выдумал ему нескладно фантазирующий автор?..
    И даже тувинские реалии в интерпретации Сенчина вызывают недоумение. Этническая проблема в современной Туве стоит крайне остро: тувинцы вытесняют русских, в отношениях между людьми царит дух этнической сегрегации. Но неужели подобная обстановка была и в конце 70-х, в начале 80-х? Неужели в школьные годы герой романа не общался с тувинцами? Неужели и тогда чувствовалась межнациональная напряжённость? В книге единственный тувинец, который по-человечески общается с главным героем, – это продавец туристического инвентаря. И всё...
    Финал романа выхолощен донельзя: провспоминав и пропьянствовав пять дней, не приняв никакого решения относительно собственного будущего, герой садится в автобус: «Пора было возвращаться домой». И это изумляет, потому что ближе в концовке Сенчин пытается объяснить поведение своего неудачника, не желающего уехать из Тувы: «Но что-то держит здесь русских... Одних – денежная должность и грядущая солидная пенсия, других – тиски бедности, не дающие сдвинуться с места, а третьих – странная, необъяснимая сила. Может, любовь, неосознанная, противоестественная для европеоида...» А через несколько страниц – про «Чевенгур», «про маленького зрителя, который живет в каждом человеке». Но всё это повисает в воздухе, никак не связанное с героем и его близкими, несмотря на лирическое описание поездки его семьи на озеро Сватиково. Думается, что сам Сенчин, успешный писатель российского, а не тувинского масштаба, написал роман о том, кем он мог бы быть (учитывая совпадения биографий автора и главного героя), но кем он не захотел быть. Поэтому при чтении текста возникает интуитивное неверие в слова автора.
    Язык книги живой, разговорный, местами даже чересчур. «Топкин глянул время в телефоне». «Топкин взбодрился, в голове согрелось, прояснилось». Правда, нередко Сенчин громоздит сложные конструкции, в которых сам же путается. Вместо «сутки через двое проводит бывший брейкер в тюрьме на правом берегу» автор завернул: «И теперь, одевшись в камуфляж, сутки через двое проводит бывший брейкер, меломан, звезда дискотек, мечта девчонок в тюрьме на правом берегу, среди охранников, заключенных, надзирателей разных, колючки, решеток...» И получается: девчонки в тюрьме на правом берегу. Или: «Топкин видел себя играющим с маленьким сыном, учащим его ходить, читающим на ночь сказки и стишки». Маленький сын учил Топкина ходить, читал ему на ночь сказки и стишки.
    Но главный речевой недостаток повествования не в этом, а в постоянно повторяющемся междометии «блин», которое в речи героев встречается немного чаще, чем дежурное «бонжур». Ну и бонжуркают исключительно французы, а блинкают исключительно русские. Так что в конце так и хочется воскликнуть: «Бонжур, блин!»

    Читать полностью
  • Kelderek
    Kelderek
    Оценка:
    2

    Отечественная литература проделала большой путь от темы маленького человека к теме человека пьяного. В отличие? В том, что маленькому человеку хочется посочувствовать, а пьяному нет.

    В центре романа Сенчина странный, небывалый герой, которого ежедневные проблемы не берут, а геополитическая катастрофа века расстраивает. До такой степени, что Париж не лезет в рот, а только горячительные напитки в гостиничном номере. В интернетах у нас много таких. Но болтать напоказ можно много чего. В действительности все обстоит иначе. Малая боль чувствуется больше. Глобальные проблемы просвечивают сквозь вещи вполне обыденные. Распад страны пережить легко, страна – абстрактная категория. А вот крах семьи, к примеру, тяжелее. Хотя второе (так, вроде бы и в романе) всего лишь отголосок первого. Но живой реакции от Топкина не дождешься. Была одна жена, потом вторая, затем третья, может, и четвертая будет, нынче не запрещено – женись сколько влезет. Вместо живой реакции, незаживающей раны и внимательного исследования – чистой воды хроникерство, запись, фиксация. И опять ложь старого реализма: жить тяжело, но можно, всегда как-нибудь да выкрутишься, жизнь вывезет. Или, по-другому: тяжело, но только в духовном плане. Вранье. Где он, дух?

    Жить невозможно здесь и сейчас. Какой Париж? Окна не ставят массово уже давно. Это ж не хлеб и не водка. Поставил и стоят. Бум стеклопакетов прошел. Да и много ли у них там окон в Кызыле?

    Нет, не верю я в топкинский достаток. Андрей Топкин, это не образ поколения, как некоторые пишут, просто подвыпивший Вергилий, старший экскурсовод по позднесоветскому и постсоветскому времени. Жувачку помнишь, а? А видеосалоны с Брусом Ли? Это поинтереснее чем «Веселые старты» будет. Я уж не говорю о «Мама, папа, я – спортивная семья». А ваучеры, а бум фотосалонов в начале нулевых? Перестройка, развод и расход по национальным квартира? «Голосуй или проиграешь»? Теневой малый бизнес и такое же фермерство. «Дождь в Париже» - компактный музей и архив газетных подшивок одновременно. В этой книге больше чем в другой заметно жадное желание удержать момент, запечатлеть навек новостийную ленту, поднять из небытия передовыицы. Разве, что «Сигнальные пути» Марии Кондратовой могут соперничать с «Дождем в Париже» в степени дотошности. Но там другая постболотная история.

    Некуда ехать, да и невозможно – вот это была бы тема для романа. А тут о подобном на уровне одного предложения. Есть еще куда отступить, закрыть лабазы, наладить обозы, навострить лыжи. То, что Топкин сидит в Кызыле – это от привычки и придури. Не клюнул еще какой надо петух в энное место. Остальные же пристроились. Кто в Эстонии, кто в России (подразумевая доуральскую, европейскую часть).

    И всех-то забот, что потерянная жизнь. А с другой стороны, могла ли быть иная? По Топкину не скажешь.

    Странно читать рассуждения о Кызыле как русской земле у Андрея Рудалева. Да ну. Она таковой и полвека не была, на тот момент, когда СССР посыпался.

    Кто мы в Кызыле? Вот с этого может быть следовало начать разговор. Поэтому эпизод в начале романа, когда русский студент пьет и депрессивно разлагается, а тувинец бегает по стадиону не удивляет. Для тувинца все просто, он у себя на родине. А вот где родина у Топкина?

    Одинокая жизнь Топкина в Кызыле напоминает жизнь какого-нибудь англичанина, по какой-либо причине застрявшего в Кении или еще где-нибудь в заморской провинции. Но об этом мы можем только догадываться. Нам рассказывают совсем другую историю – где с одной стороны есть только быт, а с другой немощность и бесцельность державы.

    Малое в книге подменено мелким, конкретное – детальным, история человеческой жизни историей повседневности, анализ и размышление – памятью. И вроде ничего не забыл, все упомянул (вот только компьютерные игры…) из трех десятков лет истории. И познавательная ценность есть. Может, даже будут считать «Дождь в Париже» энциклопедией эпохи, потому что в компактном виде упомянуто все, что мелькало перед глазами и зудело в уши в эти годы. И герой вроде какой надо, и место выбрано правильно – подальше от столиц, а вот с содержанием что-то не то. Это не реализм, это историческое плюшкинство. Потому что реализм интересуется настоящим и будущим. А тут уход даже не в историю, а в собирание мелочей, без которых, конечно, жизнь невозможна, но к которым, она, с другой стороны, и не сводится. Если такой груз за плечами иметь, то никакого Парижа не надобно. Это очевидно. И для того чтоб это выразить и рассказа было бы достаточно.

    Читать полностью

Другие книги серии «Новая русская классика»