Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно
  • По популярности
  • По новизне
  • А ведь патриот, Лена, не тот, кто готов слепо выполнять приказы, а тот, кто видит, какие приказы нужны, чтобы сделать жизнь лучше.
    1
  • авно живем в формате 4D: говорим одно, делаем другое, в отчетах пишем третье, думаем, разумеется, четвертое. А попробуй написать, что думаешь, или сделать, что говоришь! Как на ненормальную посмотрят. Потому как есть формат: говорим одно, делаем другое… И не лезь со своим уставом.
  • На каждом углу кричат: нужен умный, требовательный учитель! Но тут же сокрушаются и разводят руками: денег нет на большие зарплаты, вот и мало настоящих профессионало
  • Вот вам и ответ на вопрос: почему в школу приходят многие, да мало кто остается. Потому что хотят сеять – разумное, доброе, вечное. А их ставят в роль обслуги – научи, подотри, промолчи
  • Раньше слово учителя было если не закон, то нечто близкое к нему. Для ученика, для родителей, братьёв и сватьёв. Он и подзатыльник для ускорения умственных процессов мог дать, и в угол шкодника поставить. А сейчас ему самому навешивают со всех сторон. Он – самое слабое, бесправное и беззащитное звено.
  • В детстве думаешь, что мир вертится вокруг тебя, ты – главный и все – для тебя.
    Но вдруг – а переходный возраст всегда «вдруг», в один молниеносный момент – выясняется, что ты вовсе не центр Вселенной, не солидная галактика, и даже не самая захудалая звезда-карлик, а всего лишь крохотная, мечущаяся в космосе песчинка. Жизнь вертится вокруг других, и это они устанавливают правила, по которым ты несешься, вертишься, притягиваешься…
    Шаг из мира, в котором ты главный, в мир, в котором ты никто, и есть переходный возраст. Даже не шаг – затяжной прыжок над бездной и без всякой страховки. А ведь гораздо проще прыгнуть три метра на земле, чем метр над пропастью. И пока мне непонятно, перепрыгнула я ее или нет.
  • Да, честно писать сложно.
    Даже дневники. Я теперь поняла, почему их чаще всего заводят подростки: дневники ведут только очень смелые люди. И еще поняла, почему большинство скоро бросает. Многие думают – из-за лени. Нет. Просто трудно писать так, как думаешь на самом деле. Потому что, если это не примитивное фиксирование событий, а настоящий дневник, приходится заглядывать в себя столь глубоко, что не все, что там видишь, приятно. Как бы ни был чист колодец, грязь внизу все равно есть. Так лучше плавать на поверхности в прозрачных, отстоянных водах и получать удовольствие. Многие быстро это понимают. Даже в революционном переходном возрасте.
    А если не боишься себя – боишься других. Боишься, что напишешь правду, и однажды близкие ее узнают. Ведь если ты не будешь щадить себя, то и других – вряд ли. Да и зачем?
    И большинство молчит. Не пишет. Не хочет видеть, что происходит в себе и вокруг. Живет по принципу «забей и не парься». Вот он, главный девиз нашего времени! Поэтому и нет у нашего времени героев. А нет их – и ничего не меняется.
    Давно живем в формате 4D: говорим одно, делаем другое, в отчетах пишем третье, думаем, разумеется, четвертое. А попробуй написать, что думаешь, или сделать, что говоришь! Как на ненормальную посмотрят. Потому как есть формат: говорим одно, делаем другое… И не лезь со своим уставом.
    А я сама? Разве я не лицемерю? Разве здесь, в этом самом дневнике, я пишу всю правду до конца?
    Нет. Потому что тоже все боюсь сказать даже бумаге. Я и сейчас покрываюсь холодным потом, представляя: вдруг со мной что-нибудь случится, и кто-то чужой или, того хуже, мама прочитает дневник? Зачем ей знать, какая я на самом деле? Она уверена, что я лучше, сильнее, а мысли мои чище. Она убеждена, что вырастила хорошую дочь, счастлива и горда этим. Зачем ей еще одно разочарование?
    И еще…
  • еще: чем дальше от Победы, тем больше ее культ. Потому что создавать его все легче. Такая вот идеологическая закономерность.
  • Хорошо, а если зайти с другой стороны? Я-то кто – личность или часть толпы? И чем они отличаются?
    Личность ведет, а толпа ведома. Значит, пока я подчиняюсь чужой воле и не сопротивляюсь, даже если вижу ее несправедливость и безнравственность, я – в толпе. А когда сама принимаю решения и поступаю по закону и совести – личность.
    Выходит, статус этот не постоянный, однажды и пожизненно установленный. Каждый раз нужно делать выбор, каждый раз принимать решения. И только в конце, соотнеся их качество и количество, можно понять, кем ты был на самом деле. Потому спрашивать «кто важнее?» в принципе неверно – толпу составляют личности, пусть на данный момент и потенциальные. Но через минуту, час, сутки все может измениться, поменяться местами, и тот, кто еще вчера вел за собой тысячи, сегодня робок и послушен воле кого-то, прежде ведомого.
    И еще, раз уж вспомнила дядю Витю. Человек делает историю любым своим поведением, неважно каким – послушанием или сопротивлением, молчанием или криком. Выйдешь на митинг – будет одна жизнь, отсидишься дома – другая. Получишь такую, какую заслужил. Сам заслужил.
    Вроде все логично. А на уроке не сообразила.
    Учиться тебе еще, Ленка, и учиться…
  • Все хотят быть впереди, все хотят быть сильными. Потому что кто сильнее, тот делит, а кто слабее, тот делится.
    – А тебе бы только за счет кого-нибудь что-нибудь урвать. Правильно, иначе самому придется работать, корячиться, а ваше сиятельство к этому не приучено.
    – Не приучено, – согласно кивнул Рубин, изо всех сил стараясь не выходить из образа поучающего жизни аксакала. – И меня это устраивает. А знаешь, что самое главное? Это всех, это даже тебя устраивает. Потому что, пока я буду решать и брать ответственность на себя, ты будешь спокойно жить и ни о чем не думать. В кино ходить, пиво с пацанами пить, с девчонками по клубам тусить – живи, не хочу. Лет через двадцать еще спасибо мне скажешь.
    – И не надейся, – буркнул Илья.
  • Я боялась оказаться в проигравших, а в итоге предпочла вовсе не высовываться.
    И потом я столько раз могла сказать: «Вы неправы. Вы дурно поступаете». И Сове, и Вобле, да много еще кому. При мне хамили, унижали – разве я всегда вмешивалась? В нашей булочной толстая, с отечными ногами продавщица все время подсовывает подвыпившим мужикам просроченный сыр и колбасу, а ребятишкам – черствый хлеб. В ЖЭКе небывалый случай, если не облают, особенно бабулек. И – что?
    Видела. Слышала. И тоже делала вид, что не замечаю. Особенно в последнее время. Не поднималась не то что на стол – даже на стул.
  • На перемене пили у Мадам чай, и не выдержала, поделилась вчерашней идеей про балласт.
    Лиля сразу отмахнулась:
    – Дай хоть поесть спокойно, без политики.
    Мадам пожала плечами:
    – Народ в принципе не может любить власть.
    – А почему, по крайней мере, не может уважать? Как в Швеции, Норвегии, Дании, – не сдавалась я. – Там может, а у нас – нет?
    – Ну, во-первых, ни я, ни ты в Швеции не жили и даже не были, а потому, кого там уважают, не знаем. Во-вторых… Знаешь, есть такое «правило Брейлека»: доверяй лишь тем, кто может потерять столько же, сколько ты сам.
    – То есть должно быть общество равных?
    – Сплошь аллегории, – фыркнула Лилька. – Вот еще одна на крайний случай, если вдруг у вас закончатся: сытый голодному не товарищ. Надо разъяснять, кто есть кто? Ты что, не понимаешь, что дядечек из твоей передачи на самом деле все устраивает? Зачем ломать систему, которая их кормит?
    Обидно, но, получается, я все-таки глупее их.
    Ну тогда мне и глупые вопросы задавать не стыдно:
    – А оно вообще возможно, общество равных?
    – Если все станут одинаково честными и порядочными, – откликнулась Мадам. Подумала и добавила: – Или их заставят быть честными и порядочными. Или это будет выгодно. Вот теперь и решай, возможно или нет.
    Она допила чай и, вздохнув, поставила чашку на стол:
    – Равенство, братство… В теории-то все красиво, только на практике ничего не получается. Вот, к примеру, Прудон. Как он говорил? «Собственность – это кража». Правда, он имел в виду крупную собственность. А мелкую, наоборот, защищал, полагал ее основой вечной и незыблемой. Главными помехами считал цены и деньги, поэтому товары предлагал не продавать, а обменивать; предлагал создавать банки, дающие беспроцентные ссуды. Даже попытался открыть один такой, но…
    – Ой! – влезла опять Лиля. – Позвольте догадаться! Неужели банк прогорел? А ведь такая классная идея – работать задарма! Он что, дурак, этот Прудон?
    – Не дурак, а идеалист, – поморщилась Мадам. Ее тоже коробила Лилина резкость, но замечаний она не делала, понимала, что бесполезно. – Кстати, в середине девятнадцатого века у него было много сторонников, особенно на родине, во Франции.
    – Отнять и поделить всегда много желающих.
    – А вот тут ты ошиблась. Революцию Прудон отвергал, рассчитывал, что производства постепенно перейдут артелям и кооперативам.
    – Ага, уже вижу очередь из олигархов, – усмехнулась Лиля. – На коленках ползут и умоляют: пожалуйста, заберите у нас заводы, скважины, шахты, яхты, особняки. Хотим жить как все, в «хрущевке» на пятидесяти квадратах… Точно – идеалист. Нет, все-таки дурак.
    Выходит, даже глупости – и то придуманы до меня.
    А если не глупости? Иногда думаю: если я, мама, дядя Витя можем не воровать, не убивать, не обманывать, то почему этого не могут другие? А если могут, значит, все-таки возможно оно – светлое будущее?
  • Мама рассказывала, как раньше платили за проезд. В часы пик автобусы набивались битком, и сначала к кассе из рук в руки передавали пятачки, двушки, копейки, а потом обратно – тонкую ленточку билетиков. И никому в голову не приходило заныкать чужую монетку или билет. Не платить было и стыдно, и неудобно: люди вокруг пусть ничего и не говорили, но в большинстве смотрели осуждающе. Они поддерживали Систему.
    И помню свое детство, когда с кондукторами постоянно ругались, а иногда даже дрались. Причем не только хулиганистая молодежь или подвыпившие мужики, но и пенсионеры, студенты, многодетные мамы со своими неавторитетными льготными проездными. В этом яростном противостоянии пассажиры всегда брали сторону «зайца». Теперь понимаю: не потому, что обязательно были за него, а потому, что так выражали несогласие с Системой.
    Сейчас по городу снуют маршрутки. Все платят. Нет ворчливых кондукторш, зато есть крепкие водители, с которыми даже самые задиристые забияки предпочитают не связываться. Людей заставили подчиниться Системе. Но стоит чуть смягчить условия, чуть ослабить узду – вынужденное послушание тут же исчезнет. Потому что нет к Системе доверия и, следовательно, нет желания ее поддерживать.
    А кто не поддерживает, тот как минимум не помогает. Или даже мешает. Так стоит ли рассусоливать про быстрое развитие страны, если большинство ее граждан – балласт?
    Все элементарно, дядечки.
    И по поводу возврата доверия тоже несложно. Просто закон должен быть по совести, а жизнь – по закону. Вот какую задачу надо решать первой.
  • Ты пойми, я не революций, не «сильной руки» – я порядка и справедливости хочу. Чтобы каждому – по делам его…
  • Ну-ну, успокойся. Никто репрессии оправдывать не собирается… Знаешь, сколько раз я слышал: легко рассуждать, ты ведь в лагерях не сидел, Беломорканал не рыл и даже в детдоме, после того как родителям дали десять лет без права переписки, не жил. Да – не сидел, не рыл, не жил. И поэтому не могу иметь свое мнение? Тогда и Петра нечего защищать – в его времена тоже никто не жил, бессмертных у нас нет. Точно! Его потому и оправдывают, что при нем никто не жил! Большое, как известно, видится на расстоянии. А ведь и при Сталине было создано не большое – огромное. Надеюсь, это-то ты, как историк, отрицать не будешь?
    – Неужели вы не понимаете, что жесткость и жестокость – разные вещи? И какая разница, что создано, если из-за этого сознательно уничтожали людей? Ну как вы – вы! – не можете понять элементарного?!
    Он вздохнул с видом, точно сам хотел меня об этом спросить.
    – Лена, запомни: правители всегда убивают. Просто у каждого своя статистика. Ну назови навскидку хоть одного, кто не убивал, не карал, не подавлял.
    Я добросовестно попыталась кого-то вспомнить, но мысли сильно штормило, и на берег среди прочего бесполезного мусора выбросило только одно имя – римского императора Диоклетиана, того самого, что отказался от трона и занялся выращиванием капусты. Вот что значит актерское обаяние: три предложения в известном фильме[3] – и готов образ вполне себе мирного, благообразного старичка. И будто не было на его счету двадцати лет власти, многочисленных войн и жестоких гонений на христиан.
    Но было так, как было. Значит, и Диоклетиан не подходит.
    – И не найдешь, – пресек мои внутренние потуги дядя
Другие книги подборки «15 книг об учителях»