0,0
0 читателей оценили
865 печ. страниц
2016 год

Annotation

Существует несколько тысяч самых разных фобий. Чему только люди не умудрились приписать угрозу: острым предметам, тупым ножам, чёрным кошкам, белым воронам, красивым женщинам, просто женщинам, вообще всему женскому, цветам и растениям. Ах, от них же аллергия! Модная нынче болезнь. У некоторых эта аллергия буквально на всё, включая самого себя. Навязчивый страх, неподдающийся объяснению, заставляет находить опасность буквально во всех стихиях: от воздуха и огня до металла и дерева.
Падение одного дерева может повлечь за собой события, которые до этого мало кто додумался бы прогнозировать. И мало кто замечает, как люди сами похожи на деревья, а человеческое общество порой напоминает то культурный парк или цветущий сад, то дремучий лес или даже дикие джунгли.

Наталья Горская
Дендрофобия

© Наталья Горская, 2016
© Издательство «Написано пером», 2016
* * *
Лукоморья больше нет,
От дубов простыл и след,
Дуб годится на паркет —
так ведь нет:
Выходили из избы
Здоровенные жлобы —
Порубили все дубы
на гробы.

Высоцкий В. С.

 

I. Падение дерева

Есть мнение, что после Венеции всё разочаровывает. Понятно, что после необычайной красоты привычная глазу обыденность уже не воспринимается красивой, а напоминает недостойные претензии на прекрасное. Венеция очаровывает даже тех, кто её никогда не видел. Влияние этого города на мир и культуру столь велико, что в его честь названа целая страна – Венесуэла! Венеция поражает не тем, что принято учитывать при определении красоты города – архитектурой, памятниками, театрами и музеями, уровнем жизни – а своей основой, фундаментом. А в основе её – вода. Города по основе своей делятся, почти как в восточном гороскопе, на стихии камня, металла, дерева и воды. Например, мой город держится на стихии дерева. Дерево присутствует тут всюду. Иногда складывается впечатление, что оно важней и полезней человека. Когда у нас ремонтируют коммуникации, то глубоко под землёй находят остатки гати – кладки из брёвен, которыми в древности мостили дороги, отвоёвывая для поселений пространство у леса и болот. Встречаются обломки длинных стволов лежневой дороги, по которой из трясины вывозили торф ещё в Допетровскую эпоху. И эта опора до сих пор надёжно держит неустойчивую болотистую почву. На полях разваленных совхозов экскаваторы, раскапывающие котлованы под фундаменты коттеджей новой элиты, иногда натыкаются на связки длинных прутьев и жердей – фашины. Ими засыпали овраги для осушки болот несколько веков назад.
Человечество всё время разрастается и отвоёвывает себе место у воды и леса. Семьдесят процентов Земли покрыто водой – приходится отвоёвывать. Раньше болота считались гиблым местом, люди стремились осушать их и использовать землю под поля и пастбища. Заболоченные и заражённые малярией пространства с чахлой растительностью превращались в пригодные для жизни территории. Теперь выяснилось, что болота препятствуют развитию парникового эффекта, и в не меньшей степени, чем леса, их можно назвать «лёгкими планеты». Поэтому практика осушения болот с точки зрения экологии разрушительна.
Есть ещё камень. Мощные глыбы, валуны, круглые, как гигантские грибы-дождевики, на которые можно смотреть очень долго, и это занятие не надоедает. Их много в лесах и водоёмах. Камни в реках служат ориентирами и дают название местам купания или рыбалки. Довольно-таки популярный пляж Камень образовался именно там, где из реки посередине выглядывает валун, метра два в высоту и ширину. С него любят нырять отчаянные головы, потому что на такой небольшой глубине есть риск воткнуться в дно этой самой головой. В озере лежит такой же валун, но значительно больше. Он не выступает из воды, но если доплыть до него, то издали кажется, что люди ходят по воде посреди озера.
Камнем поменьше улицы мостили уже не в древности, а лет двести-триста тому назад. Удивляет, как люди смогли переместить и уложить такую массу камня голыми руками, когда не было никакой техники! Должно быть, дороги тогда строили по несколько десятилетий. Впрочем, у нас их и сейчас делают ничуть не быстрее.
Предполагается, что город можно построить даже на основе воздуха, но этого пока никому не удавалось. Современные города и мегаполисы держатся преимущественно на металле. И ещё на пластике – куда ж нынче без него. Древние города Востока и Азии были основаны на камне. Никакой другой материал не выдержит вечное солнце и песчаные бури. Дерево высохнет, вода испарится. Ошибка думать, что на воде стоят все портовые города. Например, Астрахань хотя и расположена в устье Волги, но город достаточно «сухой», со степным жарким климатом, в шестидесяти километрах от Каспия. Мурманск отдалён от моря на пятьдесят километров и держится на камнях. Даже вода там большую часть года находится в каменном состоянии, в виде льда.
На воде держится немало городов – Венеция, Амстердам и Санкт-Петербург только самые знаменитые из них. Петербург, кстати, мог бы претендовать на звание города, держащегося если не на воздухе, то на туманах точно. А уж его пронизывающий и почти всегда порывистый ветер – тоже стихия воздуха – способен перемещать воды Финского залива так, что они не раз грозились смыть город в море. Если в нём и присутствует стихия металла, то это свинец. Свинцовое небо отражается в свинцовой воде, свинцовый ветер несётся со скоростью свинцовой пули. Этот чёртов ветер может довести до исступления! Но на нём всё и держится.
Петербург очаровывает только тех, кто знаком с ним поверхностно на уровне приятной прогулки с дежурной экскурсией. Но чем глубже его узнаёшь, тем больше он шокирует! После Петербурга уже ничего не страшно, любые жалобы на трудности жизни звучат смешно и нелепо. Особенно, когда понимаешь, что почва под ним – не земная, а искусственная, рукотворная насыпь. Ладно бы, построили город на уже существующих островах в тёплых лиманах и лагунах, проложили каналы в природных проливах между ними, только кое-где подровняли набережные. Но здесь острова – насыпные! Словно кто-то вообразил себя Богом и создал твердь земную по своему усмотрению. А может, это Сам Бог носился тут над водою, где нельзя было отделить свет от тьмы, и где вода была и под твердью, и над твердью…
Сваи из дерева забиты в дно морское, между ними насыпаны камни, а ещё – кости человеческие. Кости тех, кто надорвал себя на фантастической стройке посреди болот. Как они всё это провернули в ледяной воде, на что опирались, когда вбивали сваи, таскали камни, возили землю?! Иногда кажется, эти люди обладали способностью ходить по воде – город не зря носит имя Апостола Петра. Тогда здесь почти не проглядывало солнце, постоянно испарялись болота, и хлестал дождь. Вместо почвы под ногами пружинила топь, от проезжающей мимо кареты покачивались дома, как корабли на волнах. С тех пор климат этой местности очень изменился в результате терраформирования. Такой глобальной перестройки природного ландшафта мир ещё не знал. Она отразилась на характере города.
Не рассказывайте петербуржцам-ленинградцам, что вам тяжело вставать на работу по утрам или не хватает силы воли не кушать после полуночи – вас не поймут. Когда началась Блокада, в Ленинграде существовал Всесоюзный институт растениеводства с гигантским фондом семян, содержавшим несколько тонн уникальных зерновых культур. И вот не было тронуто ни одного зерна! Двадцать восемь сотрудников института умерли от голода, но сохранили материалы, которые помогли послевоенному восстановлению сельского хозяйства в стране. Всю войну как часовые стояли деревья Летнего сада, но ни одно из них не было срублено для отопления или еды, потому что ели даже кору и опилки. В городском зоопарке сотрудники для пропитания животных собирали желуди, рябину, оставшиеся на полях овощи и ботву, рвали траву во всех доступных местах города, ловили крыс и мышей для хищников, которые категорически отказывались становиться вегетарианцами. Благодаря этому выжили медведи, обезьяны, тигры и даже бегемот, которого привезли в Петербург ещё в 1911 году. Когда вышли из строя водопровод и канализация, бегемот особенно страдал – ему надо часто купаться, иначе кожа начнет трескаться и кровоточить. Еле живые от голода и холода работники каждый день привозили с Невы по сорок вёдер на саночках, чтобы наполнить для него бассейн! Что там наше современное нытьё на фоне этого ада? Так, детские капризы.
Всё в этом городе шок – его рождение в результате многолетней изнуряющей войны, количество имён, революции, Блокада. Не шутите с ним.
Холодный, туманный и свинцовый Петербург только с некоторой натяжкой можно сравнить с Венецией – этим лёгким, светлым, тёплым городом, после которого всё разочаровывает. Но я не была в Венеции, поэтому меня пока не разочаровывает та красота, которую я вижу каждый день. А вижу я наш городской парк. Его основали после Великой Отечественной войны, в мае 1950 года на пятую годовщину Победы, как символ возрождения жизни, тогдашние школьники. Поколение моего отца. Они тогда учились в Городской мужской гимназии, где потом была музыкальная школа, а сейчас располагается ОВД. Я даже знаю, где растёт рябина, посаженная моим папой, и как найти клён, который посадил его старший брат – мой дядя. Ещё здесь остались старинные деревья, которые помнят моих прадедов. Потому что парк разбили на месте старинного сквера, который сильно пострадал при бомбёжках.
Как хорошо, что кто-то позаботился, чтобы этот мир был красив даже после войны! А ты просто описываешь эту красоту, потому что такая красота не может остаться незамеченной живым существом. Даже в Райцентре нет такой красоты.
Я знаю тут все стёжки-дорожки: какая куда выходит, как лучше пойти, чтобы выйти на ту или иную улицу. Мне нравилось в детстве выходить из парка на улицу Леонтьевскую, которую после революции зачем-то переименовывали в улицу Коммунара Драндулетова, но это название так и не прижилось – редкий случай в советской истории. Улица эта вымощена крупным булыжником – таких улиц полно в небольших городках России. Я любила шагать по этим гладким и круглым огромным камням, которые напоминали мне мозаику, потому что все были разного цвета и оттенка: розового, кирпичного, серого, кроваво-красного, белого, дымчатого. Особенно красивы были чёрные булыжники со светлыми вкраплениями. И нам, детям, даже в голову не приходило, что мы видим только малую часть камня, его верхушку, а сам он почти весь погружен в землю! А в дождь и морозы булыжники становились блестящими и скользкими, отчего детям ещё больше нравилось бегать по ним. В отличие от погруженных в свои проблемы взрослых, которые не замечали ни многообразия камней, ни их цвета, ни великолепной гладкости.
На улице Леонтьевской открывался очаровательный вид из парка на дом с резными наличниками в конце, а сбоку шли заборы, из-за которых выглядывали заросли жасмина и сирени. Сказочное, гипнотизирующее своей красотой место! Как в волшебных стихах Александра Кушнера:
Евангелие от куста жасминового
Дыша дождём и в сумраке белея,
Среди аллей и звона комариного
Не меньше говорит, чем от Матфея.

Всей этой сказке совершенно не шло название «улица Коммунара Драндулетова»! Хоть и был этот Драндулетов по брутальным мужским меркам героем: беспощадно расстреливал белую контру, а потом сама контра вздёрнула его на осине, как Иуду. Потому что был он когда-то в их белом строю, покуда красные идеи не затуманили его буйную голову. Его имя дали улице, к которой он вообще не имел никакого отношения – не жил на ней, не работал и даже есть подозрение, ни разу не ходил по ней. Но произошло какое-то неконтролируемое даже тоталитарной властью отторжение этого нового названия, как кровь иногда отторгает другую кровь при переливании. И тут уж никакая власть не в силах контролировать такой глубинный процесс.
А Леонтьевской улица называлась аж с XVII века. Когда мы были детьми, в стране не было такой многочисленной эстрады, как сейчас. На весь Советский Союз гремели два имени: Алла Пугачёва и Валерий Леонтьев. И некоторым из нас казалось, что улица носит название в честь самого Валерия Яковлевича. Это было бы здорово, но на самом деле жил здесь несколько веков тому назад некий Леонтий, который виртуозно подковывал лошадей. А лошадь в те далёкие времена была что сейчас автомобиль. Вот и шли все к этому Леонтию, как в автомастерскую, поэтому и улица сначала получила название Леонтиева, а потом уж стала Леонтьевской. Красивое название! Звучит, словно прозрачная шёлковая лента струится и неслышно хлопает своими складками в воздушном потоке!..
Так получилось, что на этой же улице, когда она ещё носила своё советское название, родился и вырос будущий местный предприниматель по фамилии… Леонтьев. Бывает и такое. Предприниматель этот дожил до двадцать первого века и оказался одним из немногих, кто уцелел из той бизнес-когорты, что орудовала в городе на базе разваливающегося Леспромхоза и местного Деревообрабатывающего комбината. Многие тогда стремительно богатели, а потом куда-то исчезали. Кто в тюрьму садился за растрату, кто драпал на ПМЖ за границу или даже в Москву. Кто-то банально спивался, искренне не понимая, на что ещё можно потратить такие сумасшедшие деньжищи, которые сыпались на них только от посредничества в перепродаже древесины, торфа и прочих даров леса. Кого-то убивали за долги. Леонтьев оказался единственным, кто обладал предпринимательской жилкой: не разваливал, а пытался сохранить и предприятия, и рабочие места, и подшефные объекты. Комбинат уцелел во многом благодаря его стараниям, за что его очень уважали и ценили работяги, но недолюбливали конкуренты. Спасало то, что его любили менты и рэкетиры, потому что у Леонтьева всегда были деньги для них. В отличие от прочих вертопрахов, которые умудрялись за два-три дня просадить целое состояние, какое в Америке или Европе сколачивают за два-три поколения. От такой непростой жизни он постарел раньше своих лет, страдал язвой желудка и еле волочил ноги по причине отбитых почек и ножевого ранения, полученного ещё в Перестройку. Ходил в телогрейке и кирзовых сапогах, ездил на «УАЗике» – не видел смысла ломать дорогие иномарки на наших колдобинах. То есть был совершенно не похож на бизнесменов, как их принято показывать в современном кино: весёлых беззаботных бабников, ещё и очень глупых, судя по тому, как их с лёгкостью «разводят» недалёкие киношные золушки. Так что зрителю не понятно, как такой дурак и простофиля сумел закрепиться и удержаться в непростом отечественном бизнесе.
С тех пор название улицы стало ассоциироваться именно с предпринимателем Леонтьевым. У ничего не знающих приезжих дачников отвисала челюсть: «Ни фига себе – здесь уже улицы в честь барыг называют!».
Здесь особенно хорошо летом в зной, когда парк «изумрудно мрачен». А как тут красиво золотой осенью, какая кроется во всём этом поэтическая атмосфера!.. И начинаешь понимать, что
Непорочно наше богатство,
Другая пора настала:
Земля покрылась серебром,
А золото пропало.[1]

Поздней осенью, вопреки устоявшемуся мнению, что это – время смерти природы, становится ещё лучше, когда в безветрие деревья и опавшие листья словно бы спят каменным сном, когда природой можно любоваться, как драгоценностью. Когда «долги дни короткие, ветви в небе скрещены, чёрные и чёткие, словно в небе трещины»[2]. И уже снег скрипит под ногами, а деревья похожи на застывшие кораллы на дне морском. Но вот стая воробьёв резко сорвалась с ветвей, и… осыпалось хрупкое чудо!
Люблю парки и сады. Не надо мне стандартных, как близнецы-братья, пляжей с одинокими пальмами, не надо зарослей бамбука – дайте мне сад из деревьев, которые растут в наших краях! Не знаю, на кого как, а на меня наши деревья оказывают какую-то своеобразную терапию: достаточно прогуляться по саду, парку или лесу, и чувствуешь себя так, словно опять десять лет от роду.
А какие парки в пригородах Петербурга! Классические регулярные со строгой симметрией плана и фигурной стрижкой деревьев французские парки Петергофа и Пушкина. И тут же с их геометричностью соседствует романтика пейзажных английских парков, где ничто не напоминает об участии человека в их создании. Парки Гатчины и Павловска, в которых можно заблудиться, как в настоящем лесу! Особенно мне понравилось, как романтично в Павловске названы некоторые аллеи: аллея Белого Султана, аллея Красного Молодца. Это ж как надо любить свои владения, чтобы давать тропинкам такие имена! Это ж вам не переулок Менгиста Хайле Мариама где-нибудь в глухой русской деревушке, к которой этот эфиопский Ильич имеет такое же отношение, как закон Мозли – к изящной словесности. Только у нас до такого могут додуматься, чтоб улицу так обозвать.
Я в детстве тоже давала имена дорожкам городского парка и всем врала, что эти названия придуманы не мной, а утверждены высочайшим указом в Министерстве садов и парков Советского Союза (не знаю, было ли такое министерство или нет на самом деле). Так в парке появилась тропа Золотого Жёлудя, аллея Каменного Цветка и дорога Учёного Кота – там на высоком дубе в самом деле одно лето любил сидеть в ветвях огромный кот. Кто сейчас вспомнит эти мои детские глупости?..
Мой парк – это, конечно же, маленький ребёнок по сравнению с парками, которые составляют «жемчужное ожерелье» Петербурга, но в детстве он казался больше, чем вся Вселенная. Иногда мой маленький, замкнутый на самом себе, мир кажется больше всего остального мира с однотипными эмоциями и страстями. Говорят, если кажется – креститься надо. Я крещусь, но не помогает.
Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
216 000 книг 
и 35 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно