3,9
14 читателей оценили
161 печ. страниц
2019 год

Мэгги О’Фаррелл
Исчезновение Эсме Леннокс

Maggie O’Farrell

THE VANISHING ACT OF ESME LENNOX

Copyright © 2006 Maggie O’Farrell

Фото автора @ Ben Gold


Перевод с английского В. Гордиенко

Художественное оформление П. Петрова


© Гордиенко В., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Посвящается Саулу Шеймусу



От всей души благодарю

Уильяма Сатклифа,

Викторию Хоббс,

Мэри-Энн Харрингтон,

Рут Мецштейн,

Каролину Гольдблатт,

Кэтрин Тоуль,

Альму Нерадин,

Дейзи Донован,

Сюзан О’Фаррелл,

Кэтрин О’Фаррелл,

Бриджет О’Фаррелл,

Фен Боммер

и Маргарет Бриндл Ридьярд.

Работая над книгой, я многое почерпнула из работ «The Female Malady: Women, Madness and English Culture, 1830–1980» Элейн Шоуолтер (издательство Virago, London, 1985) и «Sanity, Madness and the Family» Р. Д. Леинга (издательство Penguin, London, 1964).

 
Вглядись в Безумца – иногда
Он чуть ли не пророк —
А Слишком Умных глас толпы
Безумцами нарек.
 
 
Нормальным признан тот,
Кто ладит с Большинством —
Бунтарь же – под замком сидит
И на Цепи притом[1].
 
Эмили Дикинсон

Я не смогла бы наслаждаться счастьем,

основанным на лжи и несправедливости…

Разве это настоящая жизнь?

Эдит Уортон

Начнем, пожалуй, с бала. У дальней стены две девушки. Одна сидит на стуле, открывая и захлопывая бальную книжку руками в перчатках. Другая стоит рядом и смотрит на танцоров: пары кружатся, каблуки отстукивают ритм, как барабаны, юбки закручиваются водоворотами, пол подпрыгивает. Последний час уходящего года, за окнами – ночная тьма. Та, что сидит, в светлом, другая – в алом платье, будто с чужого плеча. Перчатки она потеряла. Так все начинается.

Или нет. Возможно, все начинается раньше, до бала, прежде, чем надеты лучшие наряды, пока свечи не зажжены, а пол не посыпан песком, прежде, чем настал год, чей уход они празднуют. Кто знает? Все равно все кончится зарешеченным окном с маленькими, в два пальца шириной квадратиками между металлическими перекладинами.

И если Эсме глядит, не мигая, вдаль, с ее зрением что-то творится: решетка размывается, а то и вовсе исчезает. Тогда Эсме всматривается в истинное состояние вещей, остаются только она, деревья и дорога. И ничего между ними.

В самом низу краска с металлических перекладин облетела, и заметны старые разноцветные слои, как кольца срубленного дерева.

У нее за спиной женщина готовит чай для покойного мужа. Он умер? Или сбежал? Эсме не помнит. Другая женщина ищет воду, чтобы полить цветы, которые давным-давно завяли в приморском городишке неподалеку. Самые простые привычки держатся дольше всего: постирать, помыть, почистить, приготовить еду. Все великое и значительное уходит, остается лишь простое – нити, сшивающие лоскуты человеческой жизни. Девушка громко требует сигарет. Ее уже дважды предупреждали, и скоро, судя по всему, не миновать ей третьего предупреждения. А Эсме раздумывает: когда же все началось? Там, на балу, или еще раньше, в Индии?

Она ни с кем не разговаривает. Надо сосредоточиться, не пачкать мысли произнесенными вслух словами. В голове вращается калейдоскоп, и она не хочет, чтобы кто-то заметил, когда картинка сложится как надо.

Фшш, фшш. Стоп.

Значит, в Индии. В саду. Ей года четыре, она стоит на верхней ступеньке лестницы, на заднем крыльце.

Покачиваются ветки мимозы, кивая головами, осыпая лужайку желтой пылью. Если пройти по поляне, на траве останется след. Она чего-то хочет. Но не знает чего. Как будто чешется, а почесать – не дотянешься. Пить? Позвать няню? Ломтик манго? Потирая комариный укус на руке, она касается голой ступней желтой пыли. Где-то рядом сестра прыгает через скакалку, слышно, как шлепают по земле ее ноги и посвистывает в воздухе веревка. Хлоп – вжик – хлоп – вжик – хлоп – вжик.

Эсме склоняет голову набок и прислушивается: щебечет птица – фрр-чив-чив-фрр, мотыга с глухим стуком врезается в грядку – бум, бум. И звучит мамин голос. Слов не разобрать, но голос точно мамин.

Эсме спрыгивает со ступеньки и бегом огибает бунгало. У пруда с цветущими лилиями мама склонилась над столом и разливает чай. Отец покачивается в гамаке. Края их белых одежд слабо колышутся в душном мареве. Эсме прищуривается и смотрит сквозь ресницы, пока родители не превращаются в неясные формы: мать кажется треугольником, а отец – прямой линией.

Считая про себя, девочка идет по лужайке и на каждом десятом шагу подпрыгивает.

– Ох, – поворачивается к ней мать. – Ты не спишь?

– Я проснулась.

Эсме стоит на одной ножке, как птицы, которые слетаются к пруду поздно вечером.

– Где твоя няня? Где Джамила?

– Не знаю. Можно мне чаю?

Мать медлит с ответом, расправляя на коленях салфетку.

– Милая, лучше…

– Дай ей, раз просит, – говорит отец, не открывая глаз.

Мать наливает чай в блюдце и протягивает Эсме. Поднырнув под руку матери, девочка забирается к ней на колени. Кружева царапают детскую кожу, из-под белого хлопка пышет жаром тело.

– Ты треугольник, а папа – черта.

Мать вздрагивает:

– Прости, что ты сказала?

– Ты треугольник, а…

– Мм. – Мать крепко сжимает локти Эсме и опускает дочь на траву. – Сегодня слишком жарко, чтобы обниматься. Ступай поищи Китти. Что она делает?

– Прыгает через скакалку.

– Попрыгай с ней.

– Нет. – Эсме окунает палец в сладкую глазурь на булочке. – Она такая…

– Эсме! – Мать отводит детскую руку от стола. – Леди ничего не берет, пока ей не предложат.

– Я просто хотела попробовать.

Мать откидывается на спинку кресла и закрывает глаза.

Неужели уснула? На шее у матери бьется тонкая жилка, а глаза под закрытыми веками двигаются. На верхней губе выступают крошечные, не больше булавочных головок, капельки пота. На ногах матери, там, где заканчиваются ремешки сандалий и начинается кожа, алеют узкие полосы. Живот ее вспучился, раздулся – в нем живет еще один ребенок. Эсме клала руку на круглый живот матери и чувствовала, как малыш шевелится. Бьется, будто попавшая в сети рыбка. Джамила говорит, что этот – везунчик, он выживет.

Эсме смотрит в небо, на мошек, кружащихся над лилиями в пруду, на одежду отца, пробивающуюся сквозь ячейки гамака. Неподалеку все еще слышится свист скакалки, уханье мотыги – интересно, это та же самая или уже другая? Тоненько пищит подлетающий комар. Эсме поворачивает голову, но его уже нет, он слева, за спиной, пищит все громче, тоненькие ножки запутываются в ее волосах.

Эсме подпрыгивает, изо всех сил мотая головой, однако писк становится еще громче, и вот уже комариные крылышки щекочут ей ухо. Она взвизгивает, ерошит волосы, комариный писк оглушает, перекрывая остальные звуки. Тонкие ножки пробираются внутрь ее уха… Что же будет? Неужели он прогрызет барабанную перепонку и заберется ей прямо в мозг, и она оглохнет, как та девочка в книжке, которую читала Китти? Или умрет? Или комар так и будет жить у нее в голове, и писк будет преследовать ее вечно?

Испустив еще один отчаянный вопль, она трясет головой и прыгает по лужайке. Визг уступает место всхлипываниям, комар задом выбирается из ее уха, и отец спрашивает: «Что с ней такое?» – а мать, не вставая с кресла, зовет няню.

Возможно, это и есть самое раннее из воспоминаний? Быть может. Такое начало – другого она не помнит.

Или когда Джамила разрисовала ей ладошку тонкими линиями хны? Перечеркнула новым рисунком ее линию жизни и линию судьбы. Или когда Китти упала в пруд, ее выловили, будто рыбу, и отнесли в дом, завернув в полотенце? Или когда она играла в камешки за забором с детьми поварихи? Рассматривала кишащую муравьями землю у массивного ствола баньяна? Может быть.

Или вот, обед. Ее привязали к стулу, накрепко, поперек туловища. А все для того, как объявила во всеуслышание мать, чтобы Эсме научилась себя вести. Хорошо себя вести – значит не вставать со стула, пока обед или ужин не окончен, это Эсме помнила. Она любила сидеть под столом, в запретном, удивительно притягательном мирке под скатертью. Ноги под столом невероятно загадочны, их можно рассматривать до бесконечности: туфли, стоптанные в неожиданных местах, странно завязанные шнурки – у всех по-разному! – мозоли, натоптыши. Кто скрещивает лодыжки, кто колени, у кого дырявые чулки, а у кого разные носки, кто всегда держит руку на коленях – Эсме знала все. Она соскальзывала со стула, гибкая, как кошка. Обратно не выудишь!

Ее привязали маминым шелковым шарфом. Эсме нравится узор на ткани: повторяющиеся вытянутые завитки – лиловые, красные и синие. Мать говорит, что это узор Пейсли, названный так в честь городка в Шотландии.

Все стулья за столом заняты. Здесь и Китти, и мать, и отец, и гости – несколько супружеских пар, девушка со скандально короткой стрижкой, которую мать усадила напротив молодого инженера, пожилая женщина с сыном и одинокий мужчина – ему досталось место рядом с отцом Эсме. Кажется, тогда подали суп. Металл постукивал о фарфор, ложки двигались вверх и вниз, гости деликатно прихлебывали и глотали.

Они разговаривают. Без остановки. О чем можно говорить так долго? Похоже, о многом. Эсме водит ложкой в тарелке, поднимая крошечные волны. Она не прислушивается к разговору, по крайней мере, не слышит слов, настроив слух на общий неразборчивый гул. Похоже на гомон попугаев в кронах деревьев или на кваканье лягушек на закате. Такой же дребезжащий звук.

Внезапно все без предупреждения поднимаются, кладут ложки и поспешно выходят из комнаты. Эсме, поглощенная мечтами и мыслями о волнах в супе и лягушках на пруду, что-то упустила. Гости взволнованно переговариваются, а Китти даже протискивается в дверь, опережая отца. Мать в стремлении угодить гостям позабыла о привязанной к стулу Эсме.

Сжимая в руке ложку, она с открытым ртом смотрит им вслед. Дверной проем заглатывает всех – молодой инженер исчезает последним, доносятся лишь отзвуки шагов по дорожке. Эсме в изумлении оглядывает пустую комнату. В стеклянной вазе, гордые и безмятежные, стоят лилии; часы отбивают секунды, салфетка соскальзывает на стул. Может, закричать? Сделать глубокий вдох и закричать изо всех сил? Однако она молчит. Смотрит на трепещущие у распахнутого окна шторы, на муху, усевшуюся на тарелку. Эсме вытягивает руку в сторону и разжимает пальцы – интересно, что будет? Ложка падает, подпрыгивает, переворачивается в воздухе и, скользнув по ковру, замирает под сервантом.


Айрис идет по улице, сжимая в одной руке ключи, а в другой – стаканчик кофе. За ней по пятам бежит собака, постукивая когтями по бетону. Длинные солнечные лучи пробиваются между высотными зданиями, и оставленные ночным дождем лужицы постепенно исчезают с тротуара.

Она переходит дорогу – собака не отстает. Айрис пинает банку из-под пива, забытую на ступеньках, но, вместо того чтобы покатиться по тротуару, банка заливает остатками пива вход в магазинчик.

– Черт, – вздыхает Айрис. – Вот черт, черт, черт.

Она снова яростно пинает банку – и та, пустая, со звоном катится в канаву. Айрис оглядывается. За ее спиной вздымаются безразличные каменные многоквартирные дома, поблескивая рядами немигающих окон. Она смотрит вниз, на виляющую хвостом собаку, и неуверенно улыбается.

– Хорошо тебе, – говорит Айрис.

Она дергает рычажок над дверью, и металлические ставни с недовольным скрипом поднимаются. Переступив лужу пива, Айрис балансирует на пороге, вытаскивает кипу писем из щели почтового ящика и проходит в магазин. Внутри она просматривает почту: счета, счета, банковская выписка, открытка, снова счета и коричневый конверт.

Адрес на конверте написан очень необычным шрифтом, Айрис даже останавливается на полпути к прилавку, чтобы рассмотреть маленькие чернильно-черные буквы. Она подносит конверт к лицу и вглядывается в надпись, проводит по ней пальцами – буквы неровные, адрес явно напечатали на пишущей машинке.

Струя холодного воздуха скользит по полу, змеей обвивая лодыжки. Айрис поднимает голову и оглядывает магазин. На нее смотрят лишь пустые, безликие головы манекенов; свисающее с потолка пальто из тонкой ткани слегка покачивается на сквозняке. Айрис тянет за треугольный кончик клапана; конверт легко открывается, выпадает единственный белый лист бумаги. Развернув его, Айрис пробегает взглядом текст. Ее мысли все еще заняты пролитым на ступеньках пивом, ведь лужицу надо обязательно вытереть и впредь не пинать вроде бы пустые банки, однако глаза цепляются за слова «случай» и «встреча» и еще за имя «Юфимия Леннокс». В самом низу темнеет завиток неразборчивой подписи.

Надо бы перечитать письмо, однако она вдруг вспоминает, что в кладовке осталась полупустая бутылка моющего средства. Запихнув письмо вместе со счетами в ящик стола, Айрис исчезает за тяжелой бархатной шторой.

Айрис выходит на крыльцо со шваброй и ведром мыльной воды и отмывает ступеньки, начиная от порога. По дороге проезжает небольшой автофургон, и локоны Айрис взлетают от налетевшего вихря. Где-то далеко плачет ребенок. Собака застыла у двери, разглядывая крошечные фигурки людей на мосту в вышине над дорогой. Иногда кажется, что улица очень глубоко врезана в тело города, и Айрис живет в подземелье. Она опирается на швабру и разглядывает вымытые ступеньки. В памяти всплывает имя: Юфимия Леннокс. «Наверное, бланк заказа», – думает она. И еще: «Хорошо, что я не выкинула ведро. Похоже, собирается дождь».


Айрис сидит напротив Алекса в баре Нового города; покачивая серебристой туфелькой, впивается зубами в оливку. Алекс поигрывает с браслетом на ее запястье: перебирает пальцами звенья. Потом опускает взгляд на часы.

– Что-то она задерживается…

Его глаза прячутся за темными стеклами очков, в которых Айрис видит собственное искривленное отражение и комнату у себя за спиной. Она роняет на тарелку начисто обгрызенную косточку. Фран, жена Алекса, собиралась прийти, надо же… совсем вылетело из головы.

– Неужели? – Айрис тянется за другой оливкой и крепко сжимает ее зубами.

Алекс молча вытряхивает из пачки сигарету и подносит ее ко рту. Айрис облизывает пальцы и помешивает коктейль в бокале игрушечным зонтиком.

– Представляешь… – произносит она, глядя, как Алекс шарит по карманам в поисках спичек. – Я сегодня получила по почте один счет, и там рядом с моим именем кто-то приписал: «Ведьма». Карандашом.

– Правда?

– Угу. «Ведьма». Скажут тоже. Сейчас и не вспомню, от кого был счет.

Он молча бьет спичкой о коробок и подносит пламя ко рту. Глубоко затянувшись, отвечает:

– Наверняка от того, кто хорошо тебя знает.

Айрис внимательно рассматривает брата: вот он сидит перед ней, пускает изо рта колечки дыма. Не говоря ни слова, она бросает оливку ему за расстегнутый воротник рубашки.


Фран торопливо входит в бар. Она опоздала – засиделась у парикмахера. Каждые полтора месяца она подкрашивает локоны, осветляет пряди. Это больно. На голову надевают тесную шапочку и через специальные отверстия вытягивают тонкие пряди, а потом обмазывают их едким составом. Ужасно болит голова, как будто все еще сдавленная шапочкой.



Оформите
подписку, чтобы
продолжить читать
эту книгу
216 000 книг 
и 34 000 аудиокниг
Получить 14 дней бесплатно